философский, теория культуры, философия Александр ЗОРИЧ 

 СТАТЬИ

Александр Зорич. Вероятная геометрия культуры

философия, культурология, теология культуры

Документ добавлен 5 марта 2001 г.

 

 

Александр Зорич

Вероятная геометрия культуры

Новости сайта
А.Зорича


 

 

1. Предмет интереса

О культуре – в частности, о современной культуре – говорится и пишется много, исключительно много, можно даже сказать подозрительно много. Откуда берется подобная словоохотливость – вопрос сам по себе содержательный, но для этой статьи интерес представляют не причины, а следствия. Здесь достаточно будет сказать, что общества западного типа всегда тяготели к энциклопедическому стилю организации интеллектуального пространства, а текст порождает тексты точно так же, как деньги делают деньги (это, кстати, не универсальный закон, а "всего лишь" второй характеристической признак обществ экономического – читай: "западного" – типа). Иными словами, спишем рост интереса к концепту "культура" на пресловутую "природу вещей" и перейдем к последствиям этого своеобразного культурологического взрыва.

Как не раз отмечалось, многоголосица исследователей, сама по себе уже некоторым образом гарантирующая эклектизм современной культуры ("полифонию", "мозаичность" и т.д.), делает возможными ранее немыслимые гуманитарные дисциплины, подходы, методы. Однако, что интересно, все многообразие подходов можно свести к двум основным тенденциям. Как правило, весь комплекс методологических новаций работает либо на апологию утраченного Золотого Века духовности (под каковым может достаточно произвольно приниматься, в зависимости от вкусов исследователя, любая из известных конфигураций культуры прошлого), либо на критику социокультурных формаций и механизмов XX в. 1  Критику эту никак не назовешь беспочвенной, ее даже (не без некоторой, впрочем, двусмысленности) можно признать объективно заданной.

Встречная тенденция ("дела обстоят в целом хорошо, проблемы современной культуры легко локализовать и в дальнейшем разрешить при помощи социальных и/или промышленных и/или информационных технологий") представлена по большей части англосаксонскими мыслителями, т.е. гражданами стран-победительниц в Мировой холодной войне 1948-1991 гг. Как правило, американские (и до некоторой степени английские) теоретики используют позитивистские и неопозитивистские методологии, в рамках которых культурология редуцируется до социологии, экономики, политологии и/или описательной антропологии. 2 

У автора данной статьи имеется довольно неожиданная для гражданина побежденной страны интуиция, что острая форма кризиса мировой культуры (и ряда локальных культур), по всей вероятности действительно имевшего место в 1910-1970-х гг., окончилась. Иными словами, оптимизм англосаксонской школы можно признать оправданным – ровно в той мере, в какой она отказывается серьезно обсуждать проблемы духовного Апокалипсиса. 3 

Если мы договорились о том, что мир, а вместе с ним мировая культура, а вместе с нею культуры локальные пережили кризис и продолжают сносное существование в послекризисную эпоху, мы просто обязаны проявить определенный интерес к выжившему, уцелевшему, а также и вновь родившемуся. Достойна ли современная культура 4  одной лишь критики в адрес духовного облика эпохи и одних лишь восторгов по поводу роста валового национального продукта? Или вместе с феноменально явленным изменением морфологии культуры происходит всего лишь непривычный, но не катастрофический выход на новый духовный горизонт?

Сразу следует оговориться, что достаточно внятный ответ на этот вопрос был совсем недавно дан, например, в статье В.Бычкова и Л.Бычковой "ХХ век: предельные метаморфозы культуры" ("Полигнозис", 2000, № 2, С.63-76; № 3, С.67-85). В частности, там говорится: "20 век – это последний век Культуры и первый век переходного периода, который мы называем ПОСТ-культурой (или сокращенно ПОСТ-), к чему-то принципиально иному, чем доселе известные культуры." Однако, как видно уже из одной этой цитаты, вопрос решается через построение дихотомии "Культура – ПОСТ-культура" и операционально неотделим от признания фундаментальной онтологической значимости наблюдений, сделанных в рамках философии постмодерна.

Иными словами, авторы статьи предлагают отказаться от рассмотрений современной культуры в общем историческом контексте предыдущих культур. Тем самым, само понятие кризиса культуры выпадает из предложенной В.Бычковым и Л.Бычковой категориальной схемы: кризис Культуры имел место и привел к ее гибели, а на ее месте возникло некое ПОСТ-, никаких кризисов не предусматривающее по причине своей принципиально иной структуры.

В силу того, что подобный результат мог бы быть получен при желании сразу же вслед за появлением на свет хотя бы "Восстания масс" Ортеги-и-Гассета, он, во-первых, не представляется новым и, во-вторых, кажется не вполне корректным: похоже, что новые стилевые особенности и страты современной культуры принимаются авторами за единственно наличествующие. К слову сказать, подобный эффект характерен и для многих других исследований XX в. в сфере гуманитарных наук.

Собственно, вопрос о статусе нового в современной культуре и сопряженная с ним попытка обновить инструментарий культурологического анализа с тем, чтобы избежать дихотомийных решений, подобных приведенному выше, и составляют предмет интереса данной статьи.

2. Метафизика культуры как метод

Первая и очень серьезная проблема, которая возникает при рассмотрении вопроса о кризисе культуры и его последствиях, заключается в обветшалости наиболее соблазнительных мостиков, которые ведут к однозначно мажорному или однозначно минорному ответу. Скажем, очень легко объявить истощение природных ресурсов и загрязнение окружающей среды критическими параметрами и тем самым обосновать крах материального субстрата культуры. Этот веский аргумент способен лишить впечатлительного человека интереса не только к культурологии, но и к жизни.

С другой стороны, оптимистически настроенный и не чуждый модным "системным" теориям интеллектуал может утверждать, что космос цивилизации управляется теми же законами, что и космос молекул или, что даже удобнее, микроорганизмов. Тогда понятие "культура" редуцируется приблизительно до понятия "цивлизация" (чуть ли не до "общество и его производительные силы") и уже после подобной редукции система "человечество – Земля" может быть рассмотрена в терминах саморегуляции. В соответствии с модной теорией, саморегулирующиеся системы существуют сколь угодно долго, а потому не погибнут ни цивилизация, ни культура. Это результат завидный, тоже по-своему модный, но некорректный, поскольку удаляется бесконечно далеко от предмета – культуры как таковой.

Таким образом, вынести вердикт очень легко, и именно эта легкость в вынесении любого приговора наводит на мысль, что науки о культуре едва ли не в большей степени по сравнению с другими гуманитарными дисциплинами подвержены методологической анархии. Как глобальный фактор эта анархия достаточно плодотворна – собственно, перед нами претворенная в жизнь мечта П.Фейерабенда. Но в рамках каждой отдельно взятой работы исследователь обязан в явном виде заявлять о круге своих методологических предпочтений – в противном случае возможна полная диссипация смысла.

Если бы требовалось описать в двух словах суть основного предмета классической греческой философии, следовало бы сказать: физика и метафизика. Подобная лаконика применительно к квалификации спектра теоретических наук о культуре даст нам формулу: физика и метафизика культуры.

На первый взгляд, к "физике культуры" можно отнести любые штудии, ориентированные на чтение культуры в контексте ее материальных носителей. Это будет верно, но это будет лишь половина правды. Например, теории, выстроенные вокруг социального конструктивизма, – своего рода физика даже в том случае, если используются методы семантического или семиотического анализа, если в центре исследования находятся тексты или другие артефакты искусства 5 . Школа функционального анализа – физика, причем физика архаическая, по-плиниевски баснословная, в которой все горизонтально положенные бревна прогибаются под нагрузкой вниз, а пальмовое бревно – вверх. Работы школы "Анналов" в их традиционной форме тоже могут быть причислены к "физике культуры", хотя порою начинает казаться, что "ментальность" (в качестве строгого термина) в некоторых контекстах просто обязана приниматься как некоторая трансцендентная субстанция.

Можно угодить в семантическую ловушку и попытаться обобщить сказанное до утверждения, что все культурфилософские рассмотрения, построенные на основании чувственного и/или текстуального опыта исследователя, являются "физикой культуры". Это будет неверно в той же степени, в которой ошибочно суждение о метафизике Лейбница как о результате непосредственного очного наблюдения за поведением и свойствами монад.

Интеллектуальная спекуляция, основанная на традиционном, "общепринятом" (общеприятном?) сенсуалистическом опыте, играет значительную роль в любом философском построении, собственно, она и делает философию в ее европейском понимании возможной. Например, пресловутое интеллектуальное жертвоприношение Тертуллиана видится скорее красивой фигурой речи, нежели актуальным фактом. Каким образом "работают" его тексты, как реализуется его апологетический пыл если не через конвенционально выстроенные, обработанные подвижным интеллектом образованного римлянина риторические периоды? По этой же причине нельзя утверждать, что метафизика культуры является в чистом виде "мистикой культуры".

Пожалуй, заявленной метафизике культуры можно дать приблизительно такое определение: рассмотрения культуры, которые разворачиваются в горизонте представлений о существовании (или направленные на доказательство существования) определенных концептов (универсалий), вынесенных за рамки "общепринятого" прижизненного опыта представителей интеллектуальной элиты, и которые при этом трактуются не как объяснительные модели, а как наделенные независимым существованием вещи.

По мнению автора, классическая философская метафизика – дисциплина логически точная, а в сравнении с "натурфилософской" физикой и куда более цельная. Любая развернутая метафизическая карта мироздания является логически стройной, иерархичной, интеллигибельной, в неявном или явном виде включает в себя теле- и аксиологию, соответственно – этику, и, как правило, в качестве сопутствующего продукта – сценарий мирового процесса.

Когда философствование вокруг истории, политики и искусств становится метафизикой культуры (как у О.Шпенглера), или когда ею же становятся онтология и гносеология (как у Гегеля), в фокус рассуждений неизбежно попадает именно он – мировой процесс. Можно даже сказать, что экспликация мирового процесса сообщает наукам о культуре тот собственно культурологический, хочется даже сказать культурософский смысл, который гарантирует им необходимую степень идентичности, не позволяя смешаться с антропологией, историей или социологией.

На первый взгляд, реализация последовательной метафизики культуры возможна только в русле уже существующих духовно-интеллектуальных традиций, наиболее влиятельными из которых (для европейского мыслителя) являются христианство, гностицизм и иудаизм. Большинство (если не все) предложенные этими традициями прочтения культуры и модели мирового процесса представляют собой близкие к истине интерпретации феноменального пространства культуры. Возможно, все они истинны в пределах породивших их культурных организмов (подобной точки зрения, судя по всему, придерживался, например, Д.Андреев). Однако ничто не мешает нам предположить, что по мере раскрытия горизонтов языка и той самой эволюции субстанции культуры, на наличие которой намекалось выше, эти интерпретации утрачивают свою ценность и не могут быть в полном объеме применены к актуальной культурной данности, к современности   6 .

Таким образом, если мы не стремимся к повторному "открытию" уже существующих доктрин, мы попадаем в очень любопытную ситуацию. Существующим метафизикам культуры мы безраздельно доверяться не рискуем, а известные физики культуры не представляют нам картины, которую можно было бы признать в должной мере целостной и по возможности лишенной парадигмальной (и, если угодно, классовой) узости взглядов. В терминах средневековой теологии, мы не хотим делать выбор в пользу абсолютного реализма, но вместе с тем вкусовые предпочтения не позволяют нам занять позиции номинализма. Такое положение вещей заставляет нас предпочесть своеобразный томизм (отредактированное кантианство?) и утверждать, что частичное апостериорное познание трансцендентной субстанции культуры возможно через феноменальные проявления последней, но лишь при условии наличия у нас некоторых априорных представлений о ней.

Но откуда же им взяться – априорным представлениям о субстанции культуры? По всей вероятности, ими может располагать пророк, духовидец, но не обычный интеллектуал, имеющий в своем распоряжении одни лишь бэконовские чувства. Видимо, следует заняться не только метафизикой, но и своего рода геометрией культуры, и предложить определенные аксиомы, догмы – возможно, совпадающие, а, возможно, и не вполне согласующиеся с уже известными культурософскими теориями. Но поскольку геометрия в целом зависит от выбора аксиоматической модели, есть смысл предложить не одну, а несколько "догматических культурологий". Каждая из них даст нам различные диагнозы современной культуры.

Кажется, что выполнение этой программы ведет лишь к преумножению пустых умозрений. Отчасти это верно, и именно поэтому в данной статье в полном объеме соответствующие метафизики строиться не будут. Более плодотворным видится рассмотрение собственно "физических" (в оговоренном выше смысле) параметров культуры, а уже после этого, в ограниченных масштабах, применение к ним предложенного геометрического, догматического подхода.

3. Физика культуры: поиск новизны

Ниже перечисляются факторы, которые, судя по всему, принципиально отличают современную культуру от всех известных ранее культурных организмов.

1. Скорость передачи информационного потока очень высока, а время передачи, соответственно, близко к нулю. Объемы аудитории, охваченной информационным потоком, весьма значительны и в некоторых случаях почти совпадают с общей численностью населения на данной территории.

2. Наиболее массовыми видами искусства являются динамические аудиовизуальные: кинематограф и музыка.

3. В среднем, тексты становятся доступнее, чем когда бы то ни было ранее. Это относится не только к текстам массовой, но и к текстам элитной культуры – и художественным, и любым другим. То же касается и изображений (напр., репродукций картин и проч.).

4. Самыми востребованными природными ресурсами являются энергоносители.

5. Самыми востребованными легальными товарами в развитых экономически странах являются энергия, информация и специальные услуги (реклама, развлечения и проч.). Принципиальной новизной здесь обладают энергия и информация, поскольку востребованность некоторых услуг могла быть очень высокой и в более ранних культурах.

6. Много талантливых, креативных интеллектуалов занято в таких ярко выраженных коммерческих областях, как масс-медиа, реклама, создание специального программного обеспечения.

7. В большей или меньшей степени наблюдается упадок "большого стиля" в традиционных искусствах (конечно, это утверждение подразумевает, что мы согласны с определением "большого стиля" в духе О.Шпенглера; положим, согласны).

8. Человечество обладает уникальной возможностью уничтожить всю инфраструктуру цивилизации в течение одних суток.

Эти восемь пунктов видятся общепризнанными и наименее спорными в качестве характеристики принципиальной новизны ситуации. Многие другие аргументы, совокупно составляющие убийственный ultima ratio при вынесении приговора современной культуре, при ближайшем рассмотрении характеризуют наличествующую культурную ситуацию как таковую, но не ее новизну.

Голод и уголовщина, неизлечимые болезни и тирания, распад традиционных церквей и гипертрофия государственных структур, эклектика в искусствах, политический терроризм и уж конечно религиозный фанатизм – эти и многие другие факторы как по отдельности так и в различных сочетаниях уже действовали в хорошо изученных, "модельных" культурах: египетской, вавилонской, греческой, римской, европейской средневековой, европейской Нового Времени, традиционных китайской, индийской, русской.

Судя по всему, здесь мы сталкиваемся с определенной спецификой индививидуального исследовательского восприятия. Осмысление перечисленных культур неизбежно происходит через симпатию и отстраненность. Выходит, что в науках о культуре, условно говоря, наблюдаются и учитываются в большей степени трактаты Леонардо да Винчи, нежели "единороги Кортеса", то есть единичные взлеты интеллектуальной, культурной, духовной активности подчас заслоняют массовые убийства, массовую тупость и массовое... да хотя бы и отсутствие ватерклозетов.

Все перечисленные культуры благополучно (не побоюсь этого слова – "счастливо") отжили свое и были музеефицированы в XIX-XX в.в. западной цивилизацией. Перед исследователем – роскошные галереи образцов, которые в состоянии порождать различные "архе"-науки во множестве. Скульптура, живопись, архитектура, музыка, литература, жизнеописания, каллиграфия, экзотические системы знания, сексуальные и духовные практики, одежда, оружие, пенитенциарные системы, орудия пыток, уголовные кодексы, религии и суеверия – далеко не все сохранилось, но и сохранившегося, кажется, достанет для десятков еще не родившихся поколений. Эта волна, грубо говоря, "догнала" европейскую мысль примерно во времена Бюффона, а по-настоящему захлестнула – вероятно, перед Первой мировой войной. Собственно, тогда-то и возникла культурология – искусство межкультурных дистинкций, инструмент глобального анализа-синтеза этого сверхплотного потока артефактов 7 .

В то же время, не музеефицированными являются только ныне здравствующие, т.е. современные культуры и, в частности, "кризисные" культуры западного типа, в том числе и восточнославянская (русская) 8 . Они сами и надстроенные над ними цивилизации, возможно, не столь уж катастрофичны, как о том время от времени сообщалось в XX в. Не связаны ли чересчур пессимистичные оценки с интеллектуальной фрустрацией исследователей, которая возникает в силу двух несоответствий:

– несоответствие между очищенными от исторического контекста классическими образцами Высокой Культуры, которые принято обнаруживать в пиковых точках развития некоторых культур, и результатами наблюдений над состоянием современной культуры, каковые наблюдения очень сильно "зашумлены" в силу перечисленных выше факторов новизны (особенно новизны организации информационного и коммуникативного пространства, см. факторы 1-3);

– несоответствие между умозрительными идеальными образами Культуры, Цивилизации и Человека, в которых по сей день неявно содержатся некоторые элементы манихейства и милленаризма, и все тем же "действительным" (то есть чувственно данным и вслед за тем умозрительно достроенным) состоянием культуры, цивилизации, человека в настоящее время?

Просуммировать сказанное можно следующим образом: со времен Марсилия Падуанского в Европе устоялась многоликая традиция, в рамках которой некоторые идеалы Прошлого обещают Настоящему великолепное Будущее, одновременно с этим указывая, что само-то Настоящее никуда не годится. Таким образом, взгляд, устремленный назад, образно говоря встречается с античной мраморной колонной, исключенной из контекста античных же глиняных мазанок, античной бездуховности и т.д. Взгляд, брошенный по сторонам, то есть – в современность мыслителя, обнаруживает и, так сказать, античную колонну (скажем, в новом контексте базилики храма св.Петра), и трущобы, и бездуховность. Зато взгляд, устремленный вперед (особенно – фаустовский взгляд), встречает только пустоту и беспредельность, на фоне которых грядущая колонна чудо как хороша, существенно лучше той, которая за спиной – именно в силу своей не-явленности, потенциальности.

Но время идет, Будущее становится настоящим, а былые колонны остаются все теми же. Рядом с ними стоят и новые: некоторые – отвечают классическим образцам, некоторые – нарочито их пародируют, искажают, опровергают, некоторые – существуют уже вне контекста прямой соотносимости. Но обещанной полвека, век, два века назад Абсолютной Колонны – как не было, так и нет. Разумеется, в таких "точках обманутых ожиданий" не может не начаться критическая рефлексия. Но не в том ли ловушка, что умозрительный образ Абсолютной Колонны заслонил от взгляда исследователя действительные новые формы культурной и духовной жизни, которые по-своему хороши, но, например, не могут быть описаны как "хорошие" в старых терминах за отсутствием в эпоху формирования идеалов адекватной категориальной структуры?

Итак, сравнительно надежную опору в рассмотрениях новизны культурной ситуации мы обретаем по преимуществу в факторах 1-8, перечисленных выше.

4. Физика культуры: поиск аналогии

С ощущением новизны всегда соседствует интуиция о преемственности, о целостности паттернов мирового процесса, в конце концов – о периодической повторяемости культурной ситуации. Кажется, все заметные культурософские учения в конечном итоге стремятся охарактеризовать положение вещей в современной исследователю культуре при помощи хорошо изученных, кажущихся уже "схваченными" интеллектом понятий. Иными словами, речь идет о поиске аналогий.

Судя по всему, к настоящему моменту подобный метод был наиболее полно отработан на стилевой морфологии, на ценностных ориентациях и на внутренней семантической конфигурации культуры. Если следовать сложившейся традиции, для частичного описания современной культуры западного типа можно предложить несколько неожиданный термин "готический эллинизм".

Обоснование аналогий с эллинизмом особых трудностей не вызывает. Здесь можно вспомнить и вырождение полисных демократий (и демократии вообще, как принципа организации политической жизни), и повышенный интерес к технике, и возникновение стоицизма, и своеобразное сочетание "народного" политеизма с "философским" пост-аристотелианским монотеизмом, и формирование единого коммуникативного пространства вместе с кристаллизацией единого греческого диалекта (койне). Всем перечисленным обстоятельствам найдутся достаточно убедительные аналогии в современном западном обществе 9 .

Однако, кое-чего при поиске параллелей с эллинизмом будет решительным образом не хватать. Например, отчетливо выраженных апокалиптических настроений, пресловутого фаустовского дерзания и, наконец, некоторых "фундаментальных дуализмов" западной культуры, само существование которых предельно затруднено в ситуации эллинистического политеизма 10 .

По этой причине, современность иногда находят более близкой к Средневековью, говоря точнее – к ситуации периодов Высокой и Поздней Готики (XIV-XV вв.).

Например, около пятнадцати лет назад в своем эссе "Новое средневековье сегодня" Умберто Эко предложил прочтение современной культуры как своего рода структурной репликации семантической и социальной архитектоники западноевропейского (т.е. всегда "модельного" для европейского интеллектуала) средневекового общества. Как и другие глубокомысленные построения У.Эко, эссе не лишено ряда серьезных неточностей и натяжек. Основной приметой сродства между средневековьем и современностью, по мысли автора, является примерно одинаковая ценностная и политическая полифонии, мозаичность. Дескать, в Европе сейчас – эпоха постмодерна, а это напоминает ситуацию феодальной раздробленности X-XV вв.

Нет смысла подвергать развернутой критике предложенное У.Эко прочтение культуры. Скажем лишь, что современные европейские институты легитимации (даже самые мощные: позитивистская наука, система образования и специальные службы) по степени воздействия на субъекта культуры не идут ни в какое сравнение с Церковью в том виде, в каком она существовала в Средние Века. В семантическом смысле, средневековая культура представляла собой эффективную систему репродукции унитарной истины, в то время как современная – в лучшем случае, пытается удержать остатки унитарной истины Великого Просвещенческого нарратива. Наследование институтов легитимации унитарной истины по линиям Церковь – Государство и Религия – Наука, которое столь отчетливо прослеживается на протяжении последних двух тысячелетий, прервана. Или, по крайней мере, представляется прерванной буквально совсем недавно, в последние десятилетия.

И все-таки, рациональное зерно из "средневековой" интуиции У.Эко извлечь можно. Ключевым понятием здесь видится Готика, которую, в частности, можно охарактеризовать так:

– дуализм вообще и дуализм явленного и потаенного в частности,

– фаустовский порыв,

– давление визуального, доходящее до визуального террора,

– рождение Чистилища.

Дуализм, присущий в равной мере и Готике, и современности, пожалуй, в комментариях не нуждается. О нем можно говорить как об имеющем место в современной культуре хотя бы уже потому, что совершенно очевидно отсутствие как монизма, так и легитимации со стороны общественного сознания подлинного мультикультурализма. Более корректно эту мысль можно выразить так: там, где общественное сознание проникнуто либеральной идеологией или ее отдельными концептами, оно скорее мирится с культурными альтернативами из безразличия, нежели приветствует. Но чем проблема ближе к повседневному опыту той или иной этносоциальной страты (или отдельной персоны), тем меньшую широту взглядов она способна демонстрировать и тем деятельней будут поиски опоры для действий в какой-либо бинарной оппозиции, задающей незатейливую дуалистическую идеологию.

Фаустовский порыв, возможно, несколько ослаб по сравнению с временами первого расщепления атома или первого полета в космос. Однако, фаустовский прасимвол и основанные на нем экстравертные модусы мышления продолжают влиять на культуру в значительно большей мере, чем та, которую готовы признать, например, сторонники деконструктивизма. Например, пресловутый персонализм Запада никуда не исчез и, судя по всему, исчезать не намерен. Этому, в частности, способствуют мифологемы "одинокого героя, победителя мафии", "клерка, который решил заработать миллион – и заработал", "супермодели" и многие другие. В сфере технологической мифологии фаустовским вкусам отвечают суперпроекты полетов на Марс, устроения международных орбитальных станций, глобальных систем противоракетной обороны и прочая ерунда, которая как бы совершенно серьезно муссируется из года в год политиками, масс-медиа и научпопом. Правда, здесь европейское фаустианство отдает чем-то сталинским, полет на Марс сродни постройке пресловутого Дворца Советов: ради одной бессмысленной акции общество (наивно было бы полагать, что одни лишь его лидеры!) готово затратить усилия, которые могли бы улучшить повседневность миллионов 11 . Но ведь и Кельнский собор в момент закладки не являлся чем-то фундаментально необходимым для населения Германии. Или являлся?

Давление визуального применительно к Готике было ярко проиллюстрировано у антропологов-медиевистов. По большей части, на примере возникновения и распространения новых сюжетов религиозной живописи: Муки Ада, Страшный Суд, Христос-Судия, Дьявол. В современных видеорядах в несколько пародийном по отношению к заявленному, однако семантически эквивалентном ключе действует чередование "гуманитарных", военных и природных катастроф, которые всегда выносятся на первые полосы газет и в ведущие блоки телепередач, и, в контрапункте, разъяснения "аналитиков", "ведущих специалистов", заседания "верховных трибуналов", "советов", глубокомысленное ничего-не-говорение политиков. Забавно, что даже торговля новыми индульгенциями (которые тоже относятся к достижениям именно готической мысли) в современном мире подчинена средневековому ритму и принципу. В промежутках между трансляцией задвинутых за периферию фактического повседневного опыта реципиента ужасов реклама предлагает потребителю компенсацию: купить лотерейный билет, слетать на Канары, скушать шоколадку, избавиться от перхоти, пожевать жевательную резинку.

Рождение Чистилища как популярного теологического концепта (и его последующее нисхождение через проповедь и канон церковной живописи в массовое сознание) тоже пришлось на Готику. В то же время, своего рода Чистилище атеизировавшееся до крайнего предела к середине XX в. западное общество (или, по крайней мере, западные интеллектуалы) находят в 60-70-х гг. параллельно в различных религиозных, духовных, мистических, духовно-телесных практиках либо чисто восточного, либо смешанного "восточно-западного" происхождения. Их проникновение в западную культуру сопровождается мощным всплеском интереса к любому "потустороннему" опыту как в "высоких", так и – что даже более показательно – в "низких" жанрах искусства. Соответственно, можно охарактеризовать этот действительно выдающийся феномен "высоким" языком (религиозный ренессанс, дрейф ценностных ориентаций по вектору "сенсуалистические" – "идеалистические"), можно – "низким" (преодоление страха смерти, эскапизм, погоня за новомодной обманкой). Однако это тот редкий случай, когда даже "низкая" оценка при ближайшем рассмотрении не кажется уничижительной.

Считать ли факт поиска и обретения Чистилища существенным онтологически или, так сказать, "социально конструктивным"? Для достижения нашей цели, а именно для обоснования заявленной аналогии с Готикой, это значения не имеет. Важно, что указанная тенденция видится позитивной как возможный путь превосхождения упомянутых выше дуалистических предпочтений Запада и других вестернизированных регионов.

5. Метафизика культуры: исчисление координат

Итак: эллинизм, готика и новизна культурной ситуации, выраженная в факторах 1-8. При этом, пожалуй, готические аналогии кажутся менее убедительными, чем эллинистические. Но если их устранить из описания, целостность картины претерпит значительный ущерб. В любом случае, для выражения центростремительных, глобализационных, унитаризующих тенденций в современной мировой культуре нам потребовались бы какие-то аналогии. В то же время аналогия с эллинизмом достаточно убедительно отражает эклектический характер искусств, многие паттерны политического, социального и философского мышления, а также долгожданную реинкарнацию интереса европейского индивидуума к своей телесности и сексуальной идентификации.

Далее, если мы полагаем, что морфология культуры не является результатом "случайного броска костей", в рассмотрение попадает некоторая, выражаясь языком схоластики, сложная субстанция, о которой можно предположить, что она обладает некими переменными свойствами. Изменение одного или нескольких свойств субстанции ведет к изменению морфологии культуры. Субстанцию эту положим в классическом кантовском смысле ноуменом, то есть будем считать, что она не только находится по ту сторону наших восприятий, но и, в отличие от платоновских архетипов, не является умопостигаемой. Однако своего рода априорной формой, в которой этот ноумен задан нашему внутреннему восприятию, предложим догматическим образом мировой процесс.

Что для нас – метафизиков культуры – представляется важным? Во-первых, то, что в мировом процессе дышит дух (для "физика" культуры, например, мировой процесс – предмет неодушевленный, апостериорный, историографический, и во многих случаях – искусственный, методологически некорректный, т.е. не существующий). Во-вторых, представление о том, что в мировом процессе манифестирует себя воля Бога (как в ортодоксальном провиденциализме) или воля промежуточных сущностей (как это происходит у "гностика" Д.Андреева) – в любом случае перед нами будет результат действия воли, а не сомнительного тянитолкая "случай-необходимость", что наполняет картину (и дополняет до Целого) вынесенным за ее пределы смыслом.

Пространственно-временные формы восприятия навязывают нам представления о мировом процессе как о некоторой кривой: восходящей, нисходящей, замкнутой эллиптической, совершающей колебательные движения или спиралевидной. Не исключено также, что мы попадаем под очарование повседневных восприятий и в действительности куда более близкой к истине была бы более экзотическая фигура: лист Мёбиуса или какая-либо нереализуемая в эвклидовом пространстве структура наподобие бесконечной лестницы с эстампов Эшера.

Так или иначе, мы имеем основания полагать, что мировой процесс в обозримом прошлом был непрерывным, то есть не имел отчетливо наблюдаемых точек разрыва. Это наводит на мысль, что и в настоящее время, и в обозримом будущем разрывов не предвидится.

Далее, если наши знания об истории культуры (культур) находятся с истиной хотя бы в отношениях далекого родства, мы можем констатировать, что духовные накопления в конечном итоге всегда превосходят неизбежные потери. И если уж рассматривать культуру через призму духовной жизни индивида, то мы наблюдаем почти монотонно возрастающий, кумулятивный духовный прогресс. После двух мировых войн это звучит дико, однако факт остается фактом: количество потенциальных степеней духовной свободы (в том числе, свободы творчества) не убывает, а увеличивается. Насколько каждому субъекту культуры достает сил и воления к тому, чтобы воспользоваться этой свободой – вопрос другого порядка.

Аргументы в пользу этого утверждения содержатся и среди факторов новизны современной культуры: скорость и плотность передачи информации таковы, что существенно проще, быстрее и дешевле передать от отправителя получателю через весь земной шар в электронном виде полное собрание сочинений суфиев ордена Ниматуллахи, чем кусок колбасы. По крайней мере, налицо новые варианты выбора: получить дистанционно новую книгу (картину, фильм), или получить заряд тотальной рекламы и гнусных новостей, или вовсе отказаться от подобных возможностей.

Можно также выдвинуть гипотезу, что процесс оттока креативных интеллектуалов (т.е. потенциальных живописцев, ваятелей, писателей отсутствующего "большого стиля") в сферу массовой культуры, масс-медиа, рекламы, дизайна одежды и интерьеров со временем позволит выправить дисбаланс между "массой" и "элитой" или, как сказали бы в XIX в., "поспособствует оздоровлению общественных нравов".

Не исключено, впрочем, что это утопия. Но, поскольку мы находимся в рамках заявленной выше догматической культурологии, примем модель мирового процесса в виде восходящей синусоиды, т.е. суперпозиции обычной синусоиды и правой ветви параболы 12 . Иными словами, при общем духовном прогрессе на большом промежутке времени мировой процесс на меньших промежутках кривой то и дело регрессирует, не опускаясь, однако, ниже определенного пред-катастрофического предела.

Возникает вопрос: каково место текущего момента на этой восходящей синусоиде? Принципиально различных вариантов два:

– мы в верхней точке очередного периода либо приближаемся к ней;

– мы в нижней точке очередного периода либо удаляемся от нее.

Первый вариант кажется сомнительным. Однако если он справедлив и сейчас мы переживаем наилучшую из возможных в ближайшем будущем культурных ситуаций, то в терминах "готического эллинизма" это значит, что вскоре нам предстоит столкнуться, по всей видимости, с радикальной победой одного из этих начал над другим. Торжество Готики, например, в этом случае может быть выражено как реинкарнация дуализма "душа"-"тело" в форме какого-то неокартезианского идеала рациональности и целесообразности. В этом случае, видимо, произойдет очередная научно-техническая революция и в целом повторится сценарий конца XIX – первой половины XX вв. То есть возникнет впечатление, что цивилизация становится все более бездуховным организмом.

Если же мы находимся в нижней точке очередного периода, либо от нее удаляемся, то это условное движение можно выразить в терминах либо плодотворного синтеза эллинистического и готического признаков, либо в терминах исчезновения обеих этих псевдоформ (множественной и дуальной) и возникновения новой унитарной формы, которая, не исключено, возникнет под влиянием какой-либо своеобразной "секулярной религии", зарождающейся в настоящее время.

В любом случае, очередное приращение степеней свободы гарантировано. Социальные катаклизмы будущего помогут освободиться от многих вещей, а успехи технологии сделают еще более доступными достижения духа былых эпох. В том числе и нашей.

 


 1 Любопытно, что так устроены даже те исследования, которые в явной форме подобным образом о себе не заявляют. Например, такие несхожие между собой работы как "История сексуальности" М.Фуко, "Осень Средневековья" Й.Хейзинги и любой современный российский монархистский трактат.  [назад к тексту]

 2 Ср., например, крайне показательную "культурологию" Л.Уайта, цитируется работа "Энергия и эволюция культуры": "Мы можем представить культурную систему в виде трех горизонтальных слоев: технологический в основании, фиософский наверху, социальный между ними... Технологическая система первична, она лежит в фундаменте. Социальные системы являются функциями от технологических; философские производны от производственных сил и отражают социальные отношения".  [назад к тексту]

 3 Методология здесь пока что в расчет не берется. Хотя в действительности, от того, каким именно образом мы придем к этому выводу, принципиальным образом зависит и наше видение современной культуры, и образ гипотетического будущего.  [назад к тексту]

 4 Здесь слово "культура", конечно, понимается не в том смысле, в каком оно фигурирует на вывесках вроде "Министерство культуры и спорта", а вкупе с вертикалью, с негласным привнесением трансцендентного смысла, то есть – не позитивистски.  [назад к тексту]

 5 Артефакты искусства, кажется, имеют своего рода промежуточную онтологию. Наверное, их можно назвать "вещным субстратом духовного", своего рода полупрозрачной мембраной между Geist и Welt?  [назад к тексту]

 6 Это предположение похоже на результаты, полученные в свое время марксистами и школой социального конструктивизма, а также отчасти составляет одновременно и цель, и средство французского деконструктивизма. Поэтому он лишен новизны, зато может быть подкреплен авторитетными (?) европейскими традициями.  [назад к тексту]

 7 Вторым источником культурологии были полевая антропология и этнография, вытекающие из практических нужд колониальных администраций, т.е. прикладные, а не "археологические" дисциплины. К сожалению, подробное рассмотрение этого интересного вопроса здесь невозможно.  [назад к тексту]

 8 Это отдельный вопрос – можно ли говорить, что русская культура принадлежит к "западному типу". При многих оговорках, а главное в сравнении, например, с современной мусульманской – все-таки, принадлежит. Определяющими факторами видятся здесь ощутимый примат иедологии над религией, аналогичная в целом структура ценностных и вкусовых предпочтений, организация повседневности.  [назад к тексту]

 9 В частности, возникновению койне соответствует не только стандартизация английского языка в качестве lingua franca современного информационного пространства, но и примат "видео-аудио" (т.е. над-национального) культурного кода над текстовым. Т.о., новый второй lingua franca – это универсальный код голливудского метамифа.  [назад к тексту]

 10 Вряд ли такой искренний, ненадуманный политеизм когда-либо станет возможен в принципе после многовекового господства монистических и дуалистических доктрин. Разумеется, нет его и сейчас, а т.н. "эклектически верующие", которые в настоящее время составляют значительный процент во всех культурах западного типа, ни в коем случае не представляют прямой аналогии субъектам эллинистической культуры.  [назад к тексту]

 11 От фаустовства никуда не деться в России и сегодня. Московские чудеса из бронзы и бетона в этом смысле столь же показательны, сколь и неустанное муссирование вопросов о баснословно дорогой реставрации сверхтяжелых боевых кораблей российского флота – излюбленных фетишей внеэкономического мышления. К этому следует прибавить крайне показательный ответ на вопрос "О каких утраченных достижениях СССР Вы сожалеете?", полученный в результате опроса пользователей Интернета. 40% опрошенных ответили "О полетах в космос", более чем двоекратно превзойдя любой из более скромных вариантов: "Бесплатная медицина", "Бесплатное образование" и проч.  [назад к тексту]

 12 Это, как уже отмечалось, произвольный выбор. Могут быть рассмотрены любые другие варианты.  [назад к тексту]

 

К содержанию раздела

 

Александр Зорич: заберемся повыше?

Хостинг и техническая поддержка: компания R-M-C (www.r-m-c.ru)
Воспроизведение любых материалов с этого сайта в любом виде без письменного согласия А.В.Зорича запрещено. Если Вы заинтересованы в использовании тех или иных материалов – прочтите, пожалуйста, этот текст.

© 1998-2005 Александр ЗОРИЧ  | URL: http://www.zorich.ru/ | Дизайн © 2001 Shotgun Design Group