Новости
Произведения
Об авторе
Скачать книги
Галерея
Миры
Игры
Форум
На первую страницу  
 
 
Карл, герцог

 

 

Глава 8. Замок Шиболет

1

В замке Шиболет дважды в день сменялась стража. Трижды звали в трапезную. Четырежды палили из пушки: в полдень, в полночь, на закате и на рассвете. Пять раз в день Изабелла раскладывала пасьянс. Карты сообщали однообразной курортной жизни дополнительное (четвертое) измерение. Арканы Таро мистически измеряли Изабеллу. И чем однообразнее становился рисунок на скатерти (ромашка, два лютика, ромашка), чем скучней было сидеть у окна, тем более значительные события маячили вдали. На них (куда-то за пределы замка) указывали остриями копий томные молодые мужчины (валеты треф и пик), туда стреляли глазами инфернальные прерафаэлитские дамы (пик и бубен), к ним обращал навершия державы бородатый пиночет (король бубен) и похорошевший фидель (король червей). Значительные, судьбоносные события пророчили десятки, тузы и множественные их комбинации. Оставалось только сбыться, случиться, произойти.

2

Изабелле было хорошо за двадцать. Ей всегда везло скрыть всё, что требовалось, в том числе возраст. Она была в фаворе у Людовика. Её находили привлекательной, а при мягком освещении даже красивой – умные глаза, подвижные, как две рыбки, выгодная античная грудь, к верхней губе намертво пристала родинка – гостья из мира париков и прециозности. Шиболет не был местом её заточения, как можно было бы подумать, памятуя графа Монте-Кристо, отнюдь. Он был удаленной беседкой для отдыха беременной, которой представлялась всем, кроме самой себя, Изабелла. Вдали от короля любовница короля сохраняла мнимый плод.

Изабелла была спокойна, как подсолнечное масло, хитра как раз в той степени, чтобы можно было побаловать себя бесхитростностью, строптива, богобоязненна и напрочь лишена честолюбивых заскоков. В Париже она была любима несколькими французами, уступившими её своему королю.

Она нравилась Людовику тем, что не была скучна и знала чувство меры. Прояви Изабелла больше инициативы, она могла бы приобрести значительное влияние при дворе и впоследствии войти в феминистские анналы в качестве одного из выдающихся she-кукловодов французского двора. Тогда её позднеготический портрет кисти Рогира ван дер Вейден поместили бы среди былин о Ливиях Августах и Нефертити, где её биография, политая грушевым сиропом, предвосхищала бы сказ о маркизе де Помпадур ("Знаменитыя женщины", Спб., 1916). Если бы она была настойчивей! Людовик, сам того не ведая, исполнял бы её прихоти и перенимал её ненавязчивые предпочтения. Вскоре можно было бы наложить лапу на внешнюю политику и начать отказывать Людовику в основном инстинкте, чем и привязывать его к себе ещё крепче. Но Изабелла была равнодушна к политике. Впрочем, отказывать Людовику она начала довольно скоро. Тот был даже немного рад – у него не получалось быть с Изабеллой ласковым настолько часто, насколько это соответствовало его представлениям о монаршей любвеобильности. Лекари не слишком помогали.

Первое время Изабелла признавала монополию Людовика на своё тело, поскольку тогда видела себя роялисткой. Так прошли семь месяцев, по истечении которых Изабелла обзавелась любовником, затем ещё одним, ибо сказано: "Non progredi est regredi" . А регрессировать это как стареть – плохо. Второй любовник был лучше первого, которому выпала честь позабыться. Второго звали Анри, что объедалось губами Изабеллы до "'Ри". Любопытно, но их никто не подозревал, настолько Анри был осторожен, бесцветен и тих. Точно хорек.

Эта связь была долгой. Три месяца – немалый срок. Нудный Людовик опротивел Изабелле до такой степени, что она стала мелочной и раздражительной, начала грубить и огрызаться без повода, а в постели поворачиваться к государю спиной (чтобы безмятежно вычерчивать вензель А.Ж. (Анри де Жу) на подушке во время любовных крещендо короля Франции) и делать другие опасные вещи. Слава Богу, она была из тех, кто мог себе это позволить. Тем более, что после того, как она изобрела свою беременность, всё это списали на "странности" будущей матери бастарда.

Чтобы развеяться и "пожить по-нормальному" (одно из её выражений), Изабелла удалилась от косых взглядов, которые ей осточертели, в пустующий замок Шиболет, типический аналог онегинской "деревни".

Шиболет располагался в глуши, в полезной близости от целебного источника, который между тем соседствовал с бургундской границей (правда, об этом никто почему-то не вспомнил). Людовик нехотя согласился и обещал навещать. С Изабеллой отправились сорок человек охраны, из них десять истых, но бездарных соглядатаев. Над всеми был поставлен капитан Анри де Жу – к нему, словно реки к морю, стекались все доносы.

Анри старательно, вдумчиво читал их, делал выводы, иногда смеялся и отсылал Людовику пузатые депеши, полные скрупулезнейших отчетов чем, где и сколько минут занималась Изабелла. Педантичный Анри присовокуплял к ним свои комментарии (здесь – неточность, здесь – указано неверное время, здесь следует читать "очень долго спала", а не "спала подолгу"). Эти отчеты походили на дневник наблюдений за природой или, скорее, на анонимки параноика. Людовику даже начало казаться, что он уже видит всё сам. Пришлось признать, что с разведкой он переборщил.

Через месяц комментарии Анри стали приводить Людовика в бешенство. Ему не приходило в голову, что кое о чём Анри умалчивает.

3

Изабелла тоже не забывала Людо. Хоть полстрочки, но ежедневно. Ей тошнит, ей хочется то того, то этого. У неё кружится голова. Кухарка плохо готовит, заменить кухарку. Капитан Анри – непроходимый невежа, с ним не о чем поговорить. Говорили они и вправду редко.

Третий месяц беременности вышел особенно тяжелым. Людо приезжал целых два раза. Капитан Анри упал с лестницы и сломал ногу, а потому вышел встречать государя, опираясь на палку. Правда, благодаря этому несчастью, Изабелла выступила к Людо с неподдельно девственным выражением лица. Это впечатлило всех сопровождавших.

Двое слуг, крякнув, сняли с повозки огромный ларь с римской классикой, которую Изабелла желала читать dans le texte . "Людо – мой Золотой Осел", – шепнула она Анри четыре дня спустя, когда до книг дошли руки. Кроме этого Людо привез в подарок двух персидских кенарей – Изабелла как-то обмолвилась, что без ума от певчих птиц. Птицы тосковали, но делали своё дело. Без устали гадили, клевали листья салата и пели. Анри пришлось собственноручно свернуть им шеи.

Всё это время Изабеллу заботило, как придется потом выпутываться. Потом, когда вслед за мнимой беременностью возникнет необходимость разрешиться мнимыми родами.

4

Карл придержал жеребца, остановился, съехал на обочину и окинул любящим взглядом свою ораву. Двести пятьдесят солдат Его Светлости герцога Бургундского Филиппа без особого воодушевления, но и без какого бы то ни было ропота влачились по лесной дороге, на которой местами ещё проглядывало величие Рима. "Может, её сам Цезарь строил... – меланхолически думал Карл, – или не строил..."

Мимо Карла прошел почтенный капитан Шато де ла Брийо, прошли лучники, прошло двадцать швейцарских горлопанов с двуручными мечами, проехали махонькая бомбарда и фальконет – его пасторальная артиллерия. Фальконету имя было "Пастух", бомбарде – "Пастушка". Проезжающего Луи, который пребывал в арьергарде арьергарда с указаниями следить, чтобы никто не дернул в лес, Карл задержал. "Подожди".

– Ты знаешь, что мы здесь делаем? – спросил Карл.

– Нет, – живо соврал Луи.

– Это хорошо, что не знаешь. Миссия наша ведь очень секретная, – Карлу нравилось говорить так – "миссия", "секретная" – и так:

– Но ты должен знать на случай, если я паду, пронзен стрелой или сражен копьем.

– Едва ли, – сказал Луи, бросив беглый взгляд на волчицу, которая косилась на двух пестрых бургундов из-под огромного куста бузины. – С нами сама Дева Мария.

Шутки Луи не отличались разнообразием.

Карлу хотелось проговориться, выговориться уже неделю, но он терпел. Карл терпел, а на болтовню вокруг да около государственных тайн тянуло всё больше. В отличие от Луи, которого от них тошнило с десяти лет, когда все тайны Савойского Дома раскрылись перед ним трепетной розой фаворитки тамошней герцогини. Но Карла уже было не остановить, и когда они, порядочно отстав от колонны, тронулись вслед за покачивающимся стволом фальконета, Карл, понизив голос, сообщил: "Мы начинаем большую войну".

– Ага, – оживился Луи. – Поэтому мы взяли с собой прорву артиллерии и весь цвет бургундского рыцарства.

– Дурак, начать, – сказал Карл, оснащая каждое слово замысловатым смысловым ударением, – начать большую войну можно и с одним человеком. А продолжать будут все, никуда не денутся. Мы идем на замок Шиболет.

Луи удовлетворенно кивнул:

– Красивый. Так и надо.

– А в замке Шиболет, – продолжал Карл, не рискуя выказать своё недоумение по поводу замечания Луи, – нас интересует женщина.

– Ясно. А в женщине нас интересует что?

– В женщине нас интересует имя, – серьезно сказал Карл. – Потому что её зовут Изабелла.

– Именем сыт не будешь, – протянул Луи.

Карл благодушно осклабился.

– Не будешь – не жри. Изабелла Нормандская, чтоб ты знал, поганец, фаворитка французского короля. Она сейчас там, беременная, а мы с отцом хотим видеть её в Дижоне, как Людовик видит Сен-Поля в Париже.

– Потому что это уже верх наглости! – орет Филипп, описывая круги вокруг цветного квадрата, лежащего на полу по воле яркого солнца и нерушимых оптических законов. Наступать на него как-то неловко – в витраже он сам, молодой герцог Филипп, принимает Золотое Руно из рук архангела Гавриила. Карл сидит, подперев голову рукой, и терпеливо внемлет.

– Потому что выдернуть такого мерзавца, как Сен-Поль, прямо из-под нашего носа и прямо из-под твоего меча всё равно как мне навалить кучу в трапезной Сен-Дени!

Карл старательно прячет улыбку. У него всё-таки славный папаша.

– Потому что всякий, да, всякий, кто бежит нашего гнева, должен понимать, что тем самым лишь продляет свои мучения в юдоли земных печалей! Людовик покрыл Сен-Поля. Хорошо. Тогда пусть простится со своей девкой! Пусть пользует своего Сен-Поля, либо пусть меняется – графа на шлюху, ха!

Филипп молча описывает ещё два круга и говорит уже совершенно спокойно.

– У тебя, я видел, отличный удар. Надо будет наградить твоего учителя фехтования, как ты думаешь?

– Да. Брийо, кстати, что ни день бредит Азенкуром. Вот, дескать, было времечко... Самая лучшая награда – отпустить его со мной в Шиболет.

– Так ведь он уже старый дедуган, – с сомнением тянет Филипп, аллегория младости.

– Отпусти, а? – только и говорит Карл. Он знает, что отцу, а равно и всем прочим, лучше не перечить. На отца, а равно и на всех прочих, лучше давить.

– Постой, – до Филиппа только сейчас доходит, о чём это Карл. – Что значит с тобой? Ты что, Парис?! Тебе дома плохо сидится?! Да послать туда д'Эмбекура, и всех дел!

– Ты хочешь поговорить об этом с матерью? – в глазах Карла, потемневших с недавних пор, Филипп видит о дерзость Нимрода, о ярость Саула, о славу Соломона, о тоску по ослиной челюсти.

– И вроде бы я благочестив, – бормочет Филипп, – и жена моя ох как благочестива... А сын наш – исчадие Тервагана, – завершает он, довольный как формой своей риторики, так и её наполнением. Слышать это из собственных уст ему очень лестно. – Кстати, не было никого лучше тебя на фаблио.

– И всё-таки, мы с Брийо пойдем на Шиболет?

– Я же сказал "да", – кивает Филипп, хотя никакого "да" он раньше не говорил. – Я лично подберу тебе солдат.

Карл не против, Карл прощается. Это уже Луи не очень интересно – как там знатные баре говорят друг другу "до свиданья".

– Но король, конечно, откажется от мены, – поясняет ему Карл. – И тогда начнется большая война. Поэтому я и говорю, что мы едем начинать большую войну.

Если бы Луи не был столь ленив и столь умен, он смог бы утереть нос любому Макиавелли. Но "Государь" подписан "Никколо Макиавелли", а не "Луи, пес" и поэтому мир лишен многих и многих радостей.

5

Тот день запомнился всем, как запоминается каждому необъятная страница из Беррийского Месяцеслова, озаглавленная пылким "Июль".

Двое монахов-бенедиктинцев с ангельскими глазами колотили в ворота замка Шиболет. Один из них заунывно заклинал стражу именем Господним, а другой угрюмо молчал, колотя в дубовые доски ворот summis desiderantes .

Замок молчал. Наконец в бойнице надвратной башни появилась тучная кухарка с лоханью. Понимающая ухмылка, привычное движение двух кирпично-красных рук – и отменная свиная жрача обрушилась на нищенствующих проходимцев.

Карл и Луи отскочили от ворот, оставив фальшивые аватары монахов на усмотрение историков будущей Священной Бургундской империи. Загаженные сутаны полетели в свежую помойную лужу. Кухарка восхищенно наблюдала как двое попрошаек превратились в прекрасных принцев. Солнце, отражаясь в стальных наплечниках, золотило их пышные кудри, дохлый барашек на груди того, что пониже, был и без того золотым.

Луи свирепо свистнул в два пальца, Карл сделал невидимым артиллеристам пригласительный знак в направлении ворот. Милости просим.

Густые кусты, в которых кухарку третьего дня поваливал мавританин Тибо, денщик капитана Анри, разродились громом и молнией. Восьмифунтовое ядро фальконета пробило ворота, сорвало запор и убило гуся, который был назначен сегодня к обеду. Облачко перьев отразилось в облаке дыма, поднявшемся над кустами, и прежде чем оно рассеялось Карл и Луи развели ворота, открывая дорогу ревущей ватаге солдат. Наш герцог ещё в бытность графом был либеральнее самого короля.

6

Капитан Анри дрожащими руками подвязывал отваливающийся гульф. Изабелла глядела на него без испуга, без волнения, без ничего. В тот момент она была Бодхисаттвой.

Анри взялся было за перевязь к ножнам, но тотчас же отшвырнул её прочь. В его руках остался только обнаженный меч – больше ему ничего не понадобится. Строй его мыслей украсил бы любого Патрокла. Идти, проливать кровь, защищать свою лилию, пасть героем.

Пасть героя исторгла историческое "Мерзавцы получат своё" и Анри, сильно прихрамывая, покинул опочивальню. А что делать ей, Изабелле, в разгар июльского дня, когда бургундский фальконет гвоздит по ветхой угловой башне, а бомбарда только что проломила крышу и горячее ядро, разметав самый свежие пророчества Таро, жжет незатёртый ворс ковра под столом?

Изабелла поднялась с постели и принялась подбирать карты. От шершавого каменного ядра исходило приятное тепло, и сладковатый запах жженой шерсти она тоже сочла приятным.

7

Гарнизон замка, пожалуй, охотно сдался бы, предложи ему бургунды сдачу. Но никто этого не сделал и оттого французы рубились отчаянно. Внутренний двор, стены и башни замка были наводнены звоном, воплями, смертью.

Карла первый раз в жизни охватил животный ужас. Белый, с отвисшей челюстью, он вжался всем телом в подножие донжона и проклинал свою идиотскую самонадеянность. Отец был прав, надо было послать д'Эмбекура. Пусть бы он и уссыкался здесь под французскими стрелами.

На Карла вышел смуглый бородач, определенно ублюдок какого-нибудь Абенсерраха. Кривой меч, густо заляпанный швейцарскими мозгами, рушился из-под солнца на беззащитное темя графа Шароле. Карл отскочил в сторону – дамасская сталь выбила из кирпичной кладки колючую крошку – и с неожиданной для самого себя легкостью обрубил нечестивую руку у самой кисти. Кривой меч вместе с намертво впившейся в него ладонью упал на землю. Есть и такие гербы у некоторых дураков.

Мавританина добил Луи – на то он и слуга – и страх перед бураном лезвий навсегда покинул графа Шароле.

8

Капитану Анри не мешала его хромота. Он уже зарубил четверых и теперь в одиночку держал небольшую площадку, которой оканчивалась лестница – черный ход в покои Изабеллы.

Площадка отлично просматривалась со двора. Карл, не замечая, что его правая нога попирает чью-то раскроенную голову, пристально наблюдал, как Анри ловко уходит от огромных швейцарских мечей. Такими ножиками в три удара можно разделать быка, но Анри жил среди них уже довольно долго и, похоже, собирался жить до вечера.

В остальном гарнизон замка Шиболет был мертв, включая кухарку с кирпично-красными руками богини образцового быта.

Карл начинал злиться. Изабеллы нет как не было, большинство солдат разбрелось шарить по кастрюлям и погребам, делать, в общем-то, больше нечего. Ночью обязательно пойдет дождь.

Анри де Жу в очередной раз вытянулся в глубоком выпаде, и с площадки полетел вниз ещё один швейцарский верзила.

Рядом с Карлом уже давно переминался в сомнении капитан Шато де ла Брийо. С одной стороны, его годы представляют вполне благовидный предлог к бездействию. С другой – он был и остается лучшим фехтовальщиком Бургундии, а подобное реноме требует постоянных подтверждений. Опять же – и в этом Шато де ла Брийо был как никогда честен перед собой – опять же его вареный конь. Сейчас ореол загадочного и беспощадного убийцы сияет ярко и притягательно, и на разные мелкие мелочи дамы готовы закрывать глаза, лишь бы прикоснуться к Той Самой Руке, Которая, лишь бы услышать из уст Первого Клинка Бургундии благодарственное "Пшла вон". Но без указанного ореола не нагнешь даже какую-нибудь Франсуазу. О продажной любви мессир Шато де ла Брийо не мог и помыслить, ибо был рыцарем до мозга кости.

– Покажите хоть Вы себя, дорогой Брийо, – бросил Карл, кивнув в сторону лестницы, прилепившейся к серой стене.

Капитан был раздосадован. Личное геройство, на которое он почти уже решился, после слов Карла превратилось в обычное исполнение сюзеренской прихоти.

Брийо оставалось только сдержанно кивнуть. Карл с детским любопытством смотрел, как престарелый капитан подходит к лестнице, отзывает швейцарцев, подымается по ступеням. Анри, тяжело дыша, опустил меч и радовался минутной передышке. Брийо предложил ему почетный плен. Анри очень хотелось согласиться, но он, поблагодарив, отказался. Брийо пожал плечами. Несколько раз звякнули клинки. Анри подвернул стопу. Он упал на колено – удар Брийо поразил пустоту. Анри, не подымаясь, отмахнулся, и Брийо, вскрикнув от боли в перерубленной икре, глупо раскинул руки. Он упал на спину, ударился затылком о ступени и больше не двигался.

Анри, придерживаясь руками о стену, поднялся.

– Да застрелите же его наконец! – испытывая сильную неловкость, приказал Карл кучке арбалетчиков, перепачканных жиром. Они ели длинную свиную колбасу.

9

– Карл, граф Шароле.

На стуле, придвинутом к окну, сидела женщина. Она была одета в дорожное платье, восемь заколок и массивный серебряный обруч удерживали её прическу. В ней не было ничего от Рапунцель.

– С настоящего момента Вы являетесь пленницей Бургундского Дома. Почетной, разумеется.

Неумелое подобие умелой политической улыбки исказило красивые губы Карла.

Изабелла не оборачивалась. Улыбка завяла и канула в Лету.

– Мы должны идти. В противном случае я убью Вас.

Карлу было всё равно что говорить. Немыслимым казалось только молчание.

– И Вы не боитесь Людо? – спросила вдруг Изабелла, вставая и продолжая глядеть в окно.

– Людо даже Вы не боитесь, – ввернул Карл первое, что легло на язык.

Изабелла обернулась и посмотрела на графа Шароле.

10

Они вышли. Когда переступали через тело Анри, арбалетный каро, торчащий из груди капитана эфиопским украшением, зацепил платье Изабеллы. Карл едва успел поймать за талию теплый силуэт, ринущий через пролом в перилах навстречу истоптанной темной земле. Изабелла – не вскрикнув, молча – вернулась к вертикали и одернула платье. Так, оглянувшись вполоборота, нетерпеливо дергают за поводок замечтавшуюся собаку. Клочок фландрского сукна остался трепетать на обломке каро. Поджидающий хозяина внизу Луи бестрепетно, лениво лизнул взглядом ноги Изабеллы.

Назад двинулись налегке. Пастух и пастушка, фальконет и бомбарда, были сняты с лафетов и утоплены в замковом колодце, чтобы не затруднять отряд в поспешном отступлении. Убитых сложили вповалку на первом ярусе донжона и подожгли вместе со всем остальным под невнятное бормотание глухого швейцарца – у него одного сыскался захватанный требник. С собой забрали только Шато де ла Брийо. Его мощам Карл уступил своего жеребца. Изабелле предоставил лошадь Луи.

Граф Шароле быстро шагал впереди всех. Стемнело. Дождя, как и следовало ожидать, не было.

"Парис-не-Парис... Елена-не-Елена... – Карл засыпал на ходу. – Интересно, я люблю женщин?"

11

Достигнув границы бургундских владений, в первой же деревне конфисковали вместительную фуру, чтобы Их Недокоролевское Величество Изабелла могли скрасить лишения плена относительным комфортом варварского экипажа. А во второй деревне до Карла дотянулась длинная рука бургундской почтовой службы.

"Сынок! Ты был краток, как нескучный разговор. Увы. И всё равно многие новости мне известны. Я знаю, например, что твой chico мертв – это, пожалуй, самое важное. А следом идет остальное. Я знаю также, что он убит, причем не Сен-Полем. Ты был бы последним cobarde (трусом), если бы сам написал мне об этом. Я восхищаюсь тобой. Поясню: написать о юном отпрыске семейства Остхофен собственной рукой значило бы для тебя отстраниться, спрятаться в тени, проявив трусость. Но ради того, чтобы лишний раз похвалить тебя, мне недосуг марать бумагу. Я о другом. "Если можешь, мой милый мальчик – женись", – говорит твоя мама, стиснув зубы. Кстати, тетя Анна, моя сестра, супруга португальского монарха, того же мнения: только так можно пресечь слухи, которые даже слухами не назовешь. Женись на ком попало. Это всё равно. Даже если станешь выбирать три года – результат будет тот же. Сожалею вместе с тобой. Adios!"

М-да, всё равно... Карл ещё раз пробежал глазами по строкам письма маман. Тоже, кстати сказать, Изабеллы, но только Португальской. Особенно выразительно про "слухи, которые даже слухами не назовешь". Пожалуй, этот немецкий chico из Меца был бы доволен, если бы узнал, что. Женись!

Карл натянул поводья и остановился, дожидаясь, когда окошко фуры с драгоценной птичкой с ним поравняется. Вот оно – личико беременной шлюхи.

– Mademoiselle, пойдете ли Вы за меня? – издевательским шёпотом спрашивает Карл.

Возница останавливает двух каурых лошадок.

Изабелла не отвечает. Вопрос непонятный. Слишком понятный, чтобы быть понятым. Карл смеется. Жениться, даже не переспав. Вот это номер! Никто не покупает жеребца, не сделав на нем хотя бы пол-лиги галопом. А с женитьбой – это как бы нормально. Женись, а уж потом поглядишь – какова она в галопе. Вот что казалось Карлу смешным. С Мартином было бы иначе. Стоп.

Две шпоры грызанули покорную конину. Возница в свою очередь хлестнул каурых лошадок. Карл передал испанское письмо Луи и ещё раз украдкой взглянул на фуру. Выводов было два. Если Людовик не согласится сменять свою нюрочку на нюрочку Сен-Поля, придется на ней жениться. И второй: если Сантьяго-де-Компостела вкупе с португальским королевским домом размышляют над тем, как спасти честное имя Бургундского Дома и прилаживают тряпичные розы к могильному кресту павшего за любовь немецкого мученика Мартина фон Остхофен, страстотерпца, значит жениться на Изабелле просто необходимо.

12

Необъезженная лошадка была Карлу не нужна.

Изабелла уже спала, когда к ней ввалился молодой граф. Карл волновался. Обстоятельства стеклись, словно вино из опрокинутого кубка, к краю стола, к краю. Они стеклись так, что Изабелла теперь занимала ту самую комнату, где недавно обитал не кто-нибудь, а Мартин. Выходило, что это единственные свободные апартаменты из приличных – никто из гостей не хотел жить в комнате убитого. Люлю, новообретенной служанке Изабеллы, досталась комната, где в прощальном дребезжании поймавшихся в паутину мух можно было узнать отзвуки арфы Дитриха. Под потолком было много паутины, которую эстетически дополняли неприглядные разводы на самом потолке. Здесь тоже было свободно. По той же причине – никто не хотел жить в комнате убитого.

Карл отпер дверь своим ключом. Первым бросилось в глаза окно, которое даже безлунной ночью выделяется светлым, разрезанным начетверо прямоугольником. Окно было закрыто, но кисея балдахина всё равно дышала. Новомодная вентиляция? Аэро-намек на каптерку соглядатая, в которой окно как раз открыто (всё-таки июль)? Второе.

Балдахин расшит звездами, кометами и щекастыми пучеглазыми уродцами, занятыми испусканием космического ветра.

Интересно, когда Мартин был жив, балдахин был этот же самый? – не успел спросить себя Карл, как рассудок тут же ухватился за воспоминание.

Пятилетний мальчик (Карл) подсунул стальной шарик с колючками (экстракт боевого бича) под седло Софонисбы Нумидийской – любимой кобылы маман. Это было как раз перед очередным отбытием герцогини в ненавистную Испанию, где даже муравьи исповедуют католичество. Тогда Карл отсиживался здесь – да-да, точно здесь – пока родители и слуги повсюду его разыскивали. Герцог Филипп мечтал всыпать наследнику по первое число.

Наивный Карл рассчитывал, что колючка больно поранит Софонисбе спину и её станут лечить, благодаря чему мать задержится с ним ещё на несколько дней. Вместо этого лошадь, в круп которой впился стальной репях (как называл это Карл), впрессованный туда мраморным задом герцогини, понесла. Софонисба Нумидийская наверняка сбросила бы наездницу, если бы не подоспевшие слуги. Они кинулись на спятившую скотину с таким воодушевлением, словно были уверены, что можно разом исцелиться от всех недугов, единожды её коснувшись.

Всё, к счастью, обошлось. Но Карл не ушел от расплаты. Его нашли и знатно (для графа – знатно) отодрали. Никаких последствий эта шалость не имела. В тот раз Карл даже скучал за матерью меньше, чем всегда. Но в эту комнату он больше не заходил. И вот же, зашел.

13

Карл влез на кровать. Сдернул с Изабеллы покрывало – тоже со звездами и космическими ветрами. У неё даже ночью волосы собраны в прическу. Нательный крест. Крепкий запах тела, закамуфлированный жасмином. То было время, когда Карлу очень нравилось казался себе бессовестным и циничным. С деликатностью медвежатника он развел ноги и без стука вошел. Так матерый мародер входит в уготованный огню город – вперед, ещё раз вперед и побыстрее. Но экстатическая радость триумфа очень скоро, слишком скоро свалилась со своего крюка, как свиной окорок на пол мясницкой лавки. Шлепнулась, выставив зрителям свой самый неприглядный бок, брызги полетели по стенам и сразу стало неинтересно. Карлу ничего не оставалось, как закрыть глаза.

Мавр сделал своё дело, мавр кончил своё дело. Карл, в те годы отдававший предпочтение первой основной, или, как шутили в колониальную эпоху, миссионерской, позиции, без удовлетворения отметил, что руки – не ноги, и долго опираться на них не удается, в то время, как это придется делать ещё по внутренним часам минуты две. Из соображений постельной вежливости он стеснялся покинуть теплую Изабеллу раньше времени и продолжал тупо возвышаться над ней как солдат, сачкующий отжимание от пола. Хотя, если следовать тем же соображениям, было бы правильней её поцеловать.

При всей беззаботности молодого графа Шароле в таких вопросах, как этикет мэйклавинга, случившееся разочаровало даже его.

Во-первых, стремительно – это не синоним быстро.

Во-вторых, ритмично – это значит в ритме блюза, а не в ритме зайца, обитающего в подряпанных кущах провинциального тира, который, если в него попадешь, сделает бум-бум-бум шесть раз, а в прелюдии седьмого раскинет лапы с облупившимися барабанными палочками, словно матрос по команде "Суши весла!".

В-третьих, хотя ему всё время и кажется, что на него кто-то смотрит, это не значит, что следует стеснительно заниматься любовью, не снимая штанов.

А, в-четвертых, очень хочется чихнуть, потому что в носу защекотало, как обычно случается в голубятне, где пух, перо, экскременты и воздух смешаны в пропорции 1:1:1:1. Даже почудился тот трудноописуемый орнитологический звук, с каким перья трутся о воздух и друг о дружку. Шелест крыльев.

Сокол. Сидит у изголовья ложа и, не мигая, – они вообще почти не умеют – глядит. Карлу очень захотелось вдруг обнаружить, что, оказывается, он пьян, или вспомнить, что обкурился гашишу или подсказать себе, что спит. Галлюцинировать, обнимая женщину, ему было внове.

Положение спасла Изабелла. Она заговорила и пришлось на неё посмотреть.

– Я ждала Вас завтра, – уведомила Карла Изабелла, когда перестала притворяться спящей. Две бодрствующие руки легли на ягодицы Карла.

Все назад. Подобрав ноги, Карл сел на постели возле своей будущей жены и самонадеянно заявил, что почему-то был уверен, что она будет с ним добра. Пока граф лепил дежурную любезность, его семя, три капли его семени, упали на простынь. Они выкатились обратно, словно невостребованная порция золотого дождя. Ещё две Карл машинально стер с изабеллиного бедра тыльной стороной ладони. А управившись, храбро поднял зачарованные глаза на птицу, каковая, ладно взмахнув крыльями, поспешила кануть в трансфизические глубины. Но и здесь Изабелла была на высоте – она вмиг возвратила Карла к реальности, в самом ньютоновском её понимании.

– Известно ли Вам, граф, что я ношу ребенка короля Франции? – не то осведомилась, не то объявила она и строго погладила живот, отшлифованный лунным светом.

14

Стояла черная ночная жара. На нем были одни кальсоны.

"Я ношу ребенка короля Франции!" От этого широковещательного заявления Карла со вчерашнего дня мутит. Оно застряло где-то между барабанной перепонкой и мозгом, как это бывает со шлягерами, каламбурами и обрывками месс. Застряло и гвоздит. Карл спрятал голову под подушку и сделал вид, что собирается спать. Под подушкой было жарко, как в экваториальном лесу, чего и следовало ожидать.

Вчера в присутствии Луи он решил, что к Изабелле больше не пойдет, потому что ему этого не хочется. Молодой Карл презирал психоанализ, но тут приходилось признать, что под этим "не хочется" зарыта целая собачья упряжка.

С одной стороны, Изабелла ему понравилась. Вкус Людовика скрепя сердце пришлось назвать безупречным, а его выбор одобрить, причем искренне, совершенно искренне. Он уже обжился со своим намерением жениться на одалиске. Как вдруг эта беременность! Но ведь, монсеньоры, это уже слишком! Как он мог об этом забыть?! Беременная одалиска – это уже как холодное пиво на катке! А между тем выходит, когда они вчера занимались любовью, ребенок короля Франции, эмбрион чужого бастарда, словно бы смотрел на всё это изнутри, выставив перископ, как подводник "Кригсмарине"? И что, может быть потом, двадцать лет спустя, этот вот подросший эмбрион, уже обученный фехтовать, писать и выпивать, возьмет да и похлопает по плечу немолодого герцога Карла (в которого он превратится, никуда не денется), а потом шепнет то ли лукаво, то ли доверительно – "помню-помню!".

А между тем выходит, что если он женится на Изабелле, то придется усыновить этого ребенка, дать ему долю в наследстве и учить его фехтовать, выпивать и грамматике? А между тем, это что-то новенькое – герцогу усыновить ребенка короля, словно казанского сироту! Или, того хуже, всю жизнь делать вид, что это ребенок твой, на людях проявлять к нему теплые чувства ("У-тю-тю-тю-тю! Идет коза рогатая за малыми ребятами!")? Ясно же, что не проявлять их на людях может себе позволить только настоящий отец, такой как батюшка Филипп. А между тем будут пересуды и анекдоты ("Приезжает граф Шароле из командировки..."), потому что разрез глаз у этого изабеллиного baby будет чужим, совсем не как у Великих герцогов Запада, и многое другое, такое же безотрадное.

Вчера, когда Карл возвратился к себе, у него случился припадок гадливости такой силы, что в голову стали приходить мысли о целибате. "Слава Богу, не о самооскоплении", – утешил Карла Луи и тут же получил затрещину – за профанацию. Луи морщился и тер красные глаза – экзистенциальный кризис герцога выволок его из кровати. Но несмотря ни на что, ему удалось заверить Карла, что он полностью разделяет его омерзе-отвращение, и что он согласен со всеми пунктами, поскольку сам, поскольку сам не единожды испытывал бурю и натиск чувств в подобных деликатных ситуациях. И тогда Карл торжественно поклялся, что более не вступит в связь ни с одной беременной женщиной, даже если эта женщина Изабелла. Это была опасная клятва, поскольку на откровенность, подобную изабеллиной, рассчитывать было глупо, а значит нарушить данное слово можно было даже невольно.

15

Чтобы залучить сон, Карл старался дышать ровно.

Когда мужчины – это без обмана. Перед женщиной всегда имеет смысл что-то разыгрывать. Даже если не сознаешься себе в притворстве. Перед пейзанками – графа. Перед благородными – таинственного мистера Икса с хладным сердцем. Перед матерью – сына. Перед стрелами – святого Себастьяна. Только перед Мартином ничего. Если бы Карл пытался разыграть перед ним влюбленного, равнодушного, колеблющегося, всё равно ничего не получилось бы. Потому что когда двое мужчин – это без обмана. То, что получается – это и есть то, что правдиво. Ничего не разыграешь. Стоп. А между тем женщины тоже тебя всё время разыгрывают! Не только любят, обманывают, оплакивают – об этом написаны килограммы килобайтов – но ещё и разыгрывают!

Карла осенило. Как положено в таких состояниях, он вскочил и огляделся. Здесь подошло бы закричать "эврика!". Всё прочее он тоже сделал неправдоподобно резво. Чересчур резво для того, кто уже шестьдесят четыре минуты собирается заснуть. Выпил воды из графина. Выпрыгнул из кальсон и, держа в каждой руке по штанине, бросил их в темноту за спиной – что-то похожее можно видеть когда барышня скачет через веревочку. И в чём был, то есть абсолютно голый, вышел в коридор, у которого не было в ту ночь иного предназначения, кроме как привести Карла к Изабелле. Что-то важное напоминало копье, направленное в пах невидимого врага затупленным концом, и, конечно, ручку от сковородки. Но, как ни чудесно, в своём намерении не прикасаться к Изабелле, пока не проверит свою гипотезу, Карл был по-прежнему тверд. В данном случае им двигал эрос познания.

Его видел де Круа. Услышав шаги, он приник к оконцу нужника, чей диаметр с точностью повторял (по нумизматической прихоти Филиппа) диаметр турского ливра. Увиденное мгновенно утвердило на лице графа де Круа знаки того жгучего интереса, с которым Левенгук впервые созерцал в свой микроскоп житейские будни страны микробов.

16

Бернар, доверенное лицо старого герцога Филиппа, клевал носом у глазка. Его наблюдательный пункт находился в узкой-преузкой каморке, которая тайно обнимала один из углов комнаты Изабеллы Нормандской. Несмотря на узость каморки, из глазка открывался отличный вид.

Бернар был немолод, очень состоятелен и всеми уважаем. Он согласился наблюдать за Изабеллой только потому, что Филипп очень его упрашивал. "В этой области ты патриарх", – заклинал Бернара Филипп и ничего не оставалось как сдаться. В самом деле, за последние двадцать лет на службе у бургундского двора не появилось ни одного шпиона класса Бернара. Он знал все европейские языки, включая диалекты, виды и подвиды фени, был внимателен, как скрытая камера, вынослив, как нинзя, и, что главное, никогда не приторговывал увиденным вразнос и на сторону. Филипп приходил в детский восторг от добытых Бернаром сведений, находил его толковым советчиком и брал с собой, когда ездил вершить государственные дела. Филипп ценил Бернара и даже пожаловал ему титул. А Бернар, обласканный Филиппом, ценил Филиппа.

– Мне кажется, это очень важно! – Филипп имел в виду наблюдение за Изабеллой.

Бернар скептически пожал плечами. Слово "кажется" он презирал.

– Мой сын, кажется, к ней неровно дышит!

Бернар снова скептически пожал плечами. Ну и что?

– Я должен знать, что между ними происходит! В конечном итоге речь идет об отношениях между Бургундией и Францией! Но, главное, в этом вопросе я доверяю только тебе.

Это был единственный мотив, который показался Бернару достойным уважения. "Людовик был бы польщен, если бы узнал, что к его любовнице приставлен соглядатаем барон", – вздохнул тогда Бернар, которому шел шестьдесят третий год. Возраст брал своё – шея одеревенела от страусиной позы (только так и видно пленницу во всех ракурсах, если сидеть в высоком кресле), и он позволил себе отдых – оторвался от глазка, отодвинул кресло и прислонил затылок к стене. Это было грубым нарушением выкованного им же самим профессионального кодекса. Но после вчерашнего (сон сморил его прямо на посту; первые петухи разбудили его чуть раньше Изабеллы) никакие нарушения его уже не могли расстроить. Проснувшись, Бернар с горечью констатировал, что от былого биоробота, способного бодрствовать неделю и неприхотливого, как вша, осталась только микросхема памяти.

Три последних пенсионных года изнежили его, он стал чувствителен и брезглив. Вчера, например, пришлось открыть потайную форточку, потому что ночной горшок, который прислуга должна была опорожнить только утром, наполнил душную комнату нестерпимым зловонием, в жарких клубах которого продолжать работу было невыносимо. А ведь в былые времена он терпел и не такое!

От всего этого Бернар захандрил. Если бы он мог знать, какую хрестоматийную сцену и какую важную весть он проспал вчера, он, верно, удавился бы, потому что таких провалов он за собой не помнил.

Слух Бернара воспрял первым. Сон улетучился. Шлепки. Не шлепки, но шаги, кто-то бос, кто-то идет. Сердце Бернара едва не выскочило из груди от волнения, как в былые времена, он приготовился записывать. Вдруг дверь распахнулась и в комнату спящей Изабеллы Нормандской вошел граф Шароле. Совсем голый.

17

– Что, он был совсем-совсем наг? – Филипп чуть не плакал.

– Совершенно. Как Адам. Он вошел. Дверь звучно затворилась, и она проснулась тотчас же. Я заметил, она спит очень чутко. Он сказал... – Бернар уронил взгляд на свои ночные записи. – Он сказал: "Вы меня разыграли". Подошел к ней. Она спросила: "О чём это Вы?" Он ответил: "О ребенке".

– О каком ребенке? – Филипп наморщил лоб, что в данном случае означало недоумение. – У неё что, есть ребенок?

– Не знаю.

– Продолжай.

Бернар вновь скосился на шпаргалку.

– Она тоже совершенно голая.

– Нагая, – автоматически поправил Филипп.

– Нагая. Она долго молчит. Улыбается. Спрашивает: "Как Вы догадались?" Он говорит: "Есть такая игра. "Женщины разыгрывают мужчин". Вы в неё со мной сыграли".

– Что, действительно есть? – вскинулся Филипп.

– Не знаю, – казенным голосом сообщил Бернар. – Далее так. Он говорит: "Так значит, никакого ребенка?" Она смеется. Она говорит: "Конечно нет. Мне нравится, что Вы такой сообразительный". Он говорит: "Мне тоже". Она опять смеется. Он спрашивает: "Так значит, теперь всё хорошо?" Она говорит: "Увы, не совсем". Он спрашивает: "Я Вам не нравлюсь?". Она говорит: "Нравитесь". Он спрашивает "А что?" Она говорит: "Но ведь Людо я тоже разыгрывала!" Он...

– Не части, не части! – в раздражении перебивает Бернара Филипп. – У меня голова идет кругом от твоих "спрашивает-говорит".

Бернар смолкает.

– Людо – это Людовик, – вслух размышляет Филипп. – А что это нам дает? Она разыграла Людовика. Хм-м-м. Что это значит?

– Не знаю.

– Ну хоть какое у него было выражение лица, когда он всё это говорил?

– Он стоял ко мне спиной.

– А у неё?

– Хитрое. У неё было хитрое выражение лица, – пояснил Бернар.

– Ладно, – не впервые Филиппу приходилось признавать своё поражение на поприще прикладной герменевтики. – Что было дальше?

– Они предались блуду и более ничего достойного упоминания не говорили.

– И долго?

– Долго.

Встретив взглядом гнилую улыбку герцога Филиппа, Бернар счел нужным добавить:

– Я не смотрел.

18

Как он написал? Так и написал: "Предлагаю Вам, милостивый государь Людовик, обменять в бытность свою нашего, ныне же Вашего Сен-Поля, на в бытность свою Вашу, ныне же, волею Господа, нашу Изабеллу Нормандскую". В переводе на язык без двусмысленностей, вслух заметил Луи, сие означало: "Ну шо, махнемся блядями?" Карл не из вежливости посмеялся.

Изабелла, о пташка (меццо-сопрано)! – так будет сокрушаться Людовик (тенор) в оперном варианте событий, – томится в жестоком Дижоне, где полюбляют одних лишь парубков и кровопролитие, да и то не всех и не всякое. А она – о беспомощна! Так одинока! В склепе угрюмом застенок! (Звучит тема злодейки-судьбы из первого действия). Она взаперти! В замке заточена она! Злыми засовами засована она! (Пауза) Хорошо ещё, если кормят. Интересно, а вдруг Людовик согласится?

– Посмотрим, – уклончиво ответил Луи и утопил перо в чернильнице. А затем, перечитав ультиматум вновь, подытожил:

– Пожалуй, хватит с него.

Карл выдернул бумагу из-под локтя Луи и пробежал по строкам взглядом технического редактора. Ультиматум был короток, словно бабье лето в Лапландии.

Ровно через сорок восемь часов тот же самый лист, превратившийся в письмо, подпертое снизу кустистой виньеткой, в которой европейские монархи сразу узнавали подпись "Герцог Филипп", письмо, припечатанное Большой Печатью, уже преодолело четверть пути, разделявшего Дижон и Париж. Четверть. Ещё три.

19

Филипп в задумчивости. Позвать Карла? Позвать Карла! Позвать Карла и похвалить. Позвать Карла и не похвалить. Не за что его ругать – не за что и хвалить. Как жаль, что Изабелла в Испании, без неё все решения выглядят неокончательными, а все идеи мнятся идейками. Изабеллы нет. Зато другая – в Дижоне, ёпэрэсэтэ. Позвать Карла и заставить жениться. Шутка. По крайней мере, часть проблем это решило бы.

– Пойди узнай, чем занят молодой граф, – распорядился Филипп, и озадаченный слуга, тоже худощавый и белобрысый, расторопно откланялся.

Филиппу вспомнился Мартин фон Остхофен. Но как? Как у них это получается? Да, потом они обмениваются красноречивыми взглядами и говорят загадками. Это уже потом они наслаждаются противоестественными ласками и всё-всё-всё скрывают, мучительно опасаясь разоблачения. Всё такое происходит уже потом. Но скажите, как они узнают друг друга? Как они выделяют друг друга среди тысячи обыкновенных участников фаблио? Вот, предположим, они встречаются в людном месте. Как они столковываются? Они что, понимают друг друга без слов? Ладно тезис, ладно антитезис, но как начинается синтез?

В такие минуты стремительно дряхлеющему Филиппу становилось особенно грустно от того, что некая uncommon wisdom , воплощенная в умении узнавать в человеке нечто, не отраженное на его гербе, более того – скрываемое, но всё же, вероятно, открытое – осталась им не познана. Их нужно делать судьями, – решил Филипп, – ведь они сразу видят то, что обвинение должно доказывать, привлекая приватную переписку, свидетелей, проктологов. Что делает сейчас Карл? Клеит Изабеллу, чтобы все видели, какой он волокита, какой он жеребец? Да какая, в сущности, разница, что он делает? Если он желает видеть в Карле то, что отец желает видеть в сыне, следует развивать не только избирательное зрение, но и активную, избирательную слепоту.

В тот день Бернар был отозван со своего поста. "Теперь уже всё равно", – объяснил Бернару Филипп, а Бернар, который понял это так, что Карла уже не исправить, ответил: "Действительно".

20

Знать любит иногда переодеваться простолюдьем и уж, конечно, ей нравится казаться "проще". Отчасти поэтому в Шароле Изабелла настойчиво хаживала по окрестностям, которые назывались "природой". Её сегодняшняя прогулка старательно копировалась с её вчерашней и всё это вместе называлось "постоянством".

Спустя неделю она уже примелькалась работникам, купчихам и бродягам. Они даже знали её по имени. "Это Изабелла", – объяснял поденщик своему понятливому мулу и таким образом за прогуливающейся госпожой как бы закреплялись паспорт и подпись. Как-то раз Карлу пришло в голову составить ей компанию. "Это Изабелла, – доложила подслеповатому клошару его товарка, – а это, – добавила она, целя пальцем в насвистывающего Карла, – а это её хахаль."

21

"Милая матушка!" – резво нацарапал Карл на девственном листе, но, не видя впереди шоссе, ударил по тормозам. Нужно написать ровно столько, чтобы подпись с длинношеим "Ш" ("Граф Шароле, твой сын") пришлась как можно ближе к низу листа и ни в коем случае не к середине.

Он съехал вниз и подписался. Из тех же соображений туннели начинают рыть сразу с двух сторон. Чтобы означить объём работ. Подпись читалась так: "Я жив, здравствую и ещё не позабыл тебя, дорогая матушка". Всё остальное читалось так: "Мне жутко неловко посылать тебе чистый лист бумаги". В задумчивости Карл намалевал в верхнем правом углу розу, которая чудо как была похожа на паутину, у которой отрос когтистый стебель. А что? Весьма половозрелый намек. Можно понимать его как sub rosa, как "всё это конфиденциально", как "всё между нами". Цветок приблизил Карла к цели ещё на один дюйм.

В письме должны быть новости. Сен-Поль, Шиболет, Изабелла – вот всё, о чём можно было написать матушке, ибо она всё равно узнает (а быть может и уже узнала) об этом всенепременно из обычных куда более проворных источников. Изабелла, Шиболет, Сен-Поль – вот то, о чём лучше бы ей не знать вовсе. Естественной развязкой, которую сулит ему последнее письмо, будет, очевидно, свадьба. Присутствие похищенной невесты в Дижоне лишь конкретизирует детали. Какая разница – согласится Людовик или нет? "Сен-Поль бежал. Мы взяли Шиболет. Фаворитка Людовика по имени Изабелла в Дижоне. Ультиматум Людовику отослан. Ждем ответа. Вот события последних нескольких дней, о которых тебе, верно, и без меня уже всё известно."

"Граф Шароле, твой сын", – перечитал Карл, добавил к этому "люблю" и опустил письмо в конверт.

Так прошло утро. Карл сочинял, Луи спал, Изабелла вышивала в углу кружевного платочка претенциозный вензель "А.Ж."

22

Это был один из тех редчайших случаев, когда Людовик принял все условия полностью, сразу и без малейших колебаний. Более того – он принял их прежде, чем на письмо с бургундским ультиматумом опустилась Большая Печать.

Людовик был умен в той степени, когда это обоюдоострое качество ещё не может быть априорно отнесено в список достоинств, но уже действует в полную силу и оставляет повсюду следы своей демиургической работы.

Поэтому, как только с восточной границы отменный французский узун-кулак, обустроенный и настроенный ещё Карлом Седьмым, отцом Людовика, донес вести об уничтожении замка Шиболет и похищении Изабеллы, король понял всю тривиальную бургундскую одноходовку. Да, похитить мою пташку и потребовать за её жизнь и здоровье не тысячу тысяч золотых экю, не Овернь и Наварру, а вполне поценную вещицу – графа Сен-Поля, нашего свежего перебежчика. Заполучив же его в руки, устроить в Дижоне громкий образцово-показательный процесс по стандартам Салической правды, сорвать с его герба кубики командарма и казнить как гада, клеветника и свинью в обличье лисы.

Тотчас же Людовик отдал приказ арестовать Сен-Поля. Граф был взят под стражу – учтиво, но решительно. У дверей, на заднем дворе, на чердаке и в каждой комнате приобретенного им в Париже дома появились по два вооруженных до зубов шотландца. И пока Сен-Поль, которому причина ареста сообщена не была (а зачем, собственно?), обливаясь холодным потом, слушал заунывный вой волынок, Людовик с нетерпением ожидал бургундского ультиматума.

Нетерпение Людовика было столь велико, что едва ему сообщили о появлении на границе медлительной кавалькады бургундского посольства (имевшего полномочия войны и мира на случай категорического отказа короля, а потому весьма громоздкого), он выслал ему навстречу маршала Оливье и Сен-Поля под всё тем же шотландским конвоем.

Оливье, как недавний непосредственный спаситель графа от гнева бургундов, относился к Сен-Полю довольно тепло – как к найденышу, что ли. Поэтому, нарушая строжайшие запреты своего короля, он на второй день пути сообщил едущему рядом с ним Сен-Полю предысторию его внезапного ареста.

– Святые угодники! – Сен-Поль исторг мириады иронических флюидов. – И после этого Вы продолжаете называть своего короля умнейшим человеком? Да когда все узнают о том, что король Франции променял графа на свою содержанку по первому требованию, а, точнее, до первого требования бургундов, его подымут на смех даже в любвеобильной Флоренции. Его Величеству следовало бы объявить войну Бургундии и вернуть свою женщину силой меча!

Оливье скептически покосился на графа.

– По-моему, последний прецедент подобной доблести назывался Троянской войной.

Сен-Поль горько усмехнулся. Конечно, чего уж там, что правда то правда. И всё-таки такой скороспелой сговорчивости короля Сен-Поль никак не ожидал.

– Нет, это действительно странно, – сказал граф после минутного молчания. – Неужели эта Изабелла так хороша, что ради неё король Франции готов потерять лицо?

Если бы рядом с ним был не Сен-Поль, и если бы Сен-Поль не был обречен смерти, Оливье никогда не сказал бы то, что сказал.

– Хороша, – с каким-то подозрительным, еле слышным всхлипом кивнул Оливье. И, понизив голос почти до шёпота, добавил:

– Это во-первых. А во-вторых госпожа Изабелла носит под сердцем ребенка от короля.

23

Да, ради Изабеллы король Франции был готов потерять лицо. Почему? Потому что иногда Людовик, оставшись наедине сам с собой, запирал свой лишенный окон рабочий кабинет изнутри и в кромешной темноте-тишине-пустоте разглядывал своё лицо в зеркале искуснейшей и тончайшей работы (зеркало, однако, на стенах и на потолке отсутствовало и даже на полу его не было). Король очень пристрастно изучал его, своё лицо. И королю не очень-то нравилось то, что он видел.

Людовик, например, честно признавался себе, что, пожалуй, не очень любит детей. Да и милую Францию любит как-то странно, преимущественно через формулу "Государство это я". Но любить и заботиться – достаточно разные вещи. Он наверняка не любит Изабеллу, но при этом недурственно заботится о ней. Вот, во время своего последнего и совсем недавнего приезда в замок Шиболет привез двух роскошных кенарей, например. А всё потому, что ожидание её (и его!) ребенка (которому, конечно, никогда не бывать королем, но Великим бастардом – запросто) оживляло в нем, Людовике, не разумное, но доброе и вечное чувствование зверя, зверя и собственника, который через обладание молодой и привлекательной женщиной приходит к собственному продолжению в будущее и это было куда лучше, чем просто власть. К тому же до этого Людовик ещё не имел счастья быть отцом (по крайней мере, ему ничего не сообщали), и королю было по-человечески любопытно: как это – существо, которое наполовину я, а наполовину женщина, которую каких-то девять месяцев назад я просто трахал?

24

Во главе бургундского посольства стоял сеньор де Круа, фаворит Филиппа Доброго, который две недели назад, в преддверии назревавшей бучи, вернулся по требованию герцога из Дофине, где устраивал судьбу своей средней дочери.

Из-за герцогского вызова торговлю с женихами пришлось прервать на самом интересном месте. И вот теперь де Круа обижался на герцога: неужели среди тысяч вассалов Бургундского Дома не нашлось ни одного, который мог бы справить посольство в Париже? С другой стороны, самолюбию де Круа льстил тот факт, что да, не нашлось ни одного, и что он лучший из лучших в старой бургундской гвардии, особенно после глупой гибели Брийо. Поэтому де Круа то брюзжал о полном упадке морали в Дижоне, из-за которого, в сущности, он здесь, то, лучезарно улыбаясь, пускался в пространные воспоминания о своих былых встречах с совсем молодым Людовиком, который и королем-то никаким тогда не был и, интригуя против своего папаши Карла VII, доинтриговался до того, что бежал из Парижа и искал защиты при бургундском дворе.

Своими моралиями де Круа делился с тремя рослыми и вполне тупыми рыцарями, которые были приданы непосредственно ему для поднятия авторитета и, одновременно, заправляли семью копьями эскорта.

Де Круа как раз вел к концу пассаж о том, что, дескать, таких хладнокровных душегубов как Сен-Поль надо сжигать, да-да, сжигать подобно колдунам и ведьмам, невзирая на титулы и заслуги, когда среди приближающихся из-под закатного солнца всадников он увидел упомянутого Сен-Поля. Граф был простоволос, безоружен, одет в некогда белую рубаху и прикован кандалами к передней седельной луке. На плечах Сен-Поля лежали багровые следы отлетающего в Страну Инков светила, а на белом, как мел, лице – глубокие тени Тартара.

Де Круа совершенно не удивился.

– Глядите-ка, монсеньоры, – каркнул он. – Вот и он, голуба, сам плывет к нам в руки.

Через час, после задушевной беседы маршала Оливье и де Круа было решено, что ни тем, ни другим ехать дальше некуда и незачем. Голуба Сен-Поль здесь, а за пташкой Изабеллой достаточно всего лишь послать гонца на быстролетной кобыле. Поэтому все разместились в ближайшей деревенской гостинице караулить Сен-Поля, жрать и ожидать появления сочащейся слезами счастья королевской подружки.

25

Долго ждать не пришлось. Одним прекрасным, истинно прекрасным розовым утром, когда дрозды подбирали по садам последние лакомые и переспелые вишни, а на полторы тысячи лье к востоку султан Мехмед II Завоеватель, почесав в черной бороде, первый раз серьезно задумался, а не подобрать ли последний лакомый и переспелый кус Византийской империи – собственно, Константинополь – в деревню въехали четверо. Карл, Луи, Изабелла и рыцарь, выполнявший на векторе гостиница – Дижон функции гонца графа де Круа, а на векторе Дижон – гостиница функции проводника графа Шароле.

После общего кипежа, вызванного внеплановым прибытием графа Шароле (которого и де Круа, и Оливье, и Сен-Поль по разным причинам побаивались), все кое-как расселись и началась процедура.

Де Круа от лица своего герцога официально огласил ультиматум. Маршал Оливье от лица своего короля официально ультиматум принял. Карл всё это время не расставался с подозрительно постной миной и только один раз, не меняясь в лице, подмигнул Сен-Полю, сидевшему за столом напротив.

Сен-Поль счел ужимки Карла беспросветно черным юмором. Дескать, в Дижоне мы с тобой, Сен-Поль, повеселимся всласть. Граф почувствовал газированную пустоту в животе, как перед приемом у зубодера. В сущности, по прибытии в Дижон это ему и предстояло – встреча с зубодерами и костоправами тайной канцелярии Филиппа Доброго (Очень).

– Итак, монсеньоры, – торжественно провозгласил Оливье, – вернем же друг другу наших временных гостей и да упрочится мир между Его Величеством королем Франции Людовиком и Великим герцогом Запада Филиппом.

Карл ждал именно этого. Вот французы и расписались в своём поражении. Сливки готовы, осталось только их собрать и слопать.

– Мир – это хорошо, – сказал Карл с расстановкой. – Но я не вижу здесь упомянутых Вами гостей. Со мной моя супруга, а с вами – какой-то каторжанин в цепях. Если он Вам больше не нужен – подавайте его сюда, так уж и быть, отрубим ему голову за свой счет. Но моя жена останется со мной. Это вполне справедливо, не так ли?

Граф Сен-Поль: "Уффф! С этого надо было начинать, всю душу вымотали гады, но как же ребенок короля?"

Маршал Оливье: "Жена!?? Но как же ребенок короля?"

Сеньор де Круа: "Два раза переспал и уже – жена-а... Да на месте герцога Филиппа я бы всыпал такому сынку двадцать горячих и – в действующую армию!"

Брюс из Гэллоуэя, молодой шотландский гвардеец на карауле у дверей: "Но как же малой короля?"

– Сир Шароле, Вы забываетесь! – де Круа мгновенно стал пунцов и потен. – Наш государь пока что герцог Филипп и Вы не имеете никаких прав выкидывать такие коленца на переговорах!

– Сир де Круа, – Карл был безмятежен, – не надо орать. Я обвенчался с Изабеллой позавчера по христианскому обряду и не понимаю при чем здесь "коленца". Благословение матушки я получил уже давно. Мой отец куда умнее Вас, к счастью, и за ним тоже не станет. Поэтому никакого обмена не будет. Ясно?

Да, по крайней мере Оливье всё это было ясно с первых слов Карла. Но.

– Сир Шароле, известно ли Вам, что госпожа Изабелла ожидает ребенка от короля Франции?

Тон у Оливье вышел настолько гробовым, что немного оттаявший Сен-Поль был вынужден спрятать лицо в ладонях – слишком смешно, особенно после такой нервотрепки.

– Какой вздор, – повела плечом Изабелла. – Да, я пару раз намекала королю на что-то подобное, хотя и не была до конца уверена, но, прошу простить мою прямоту, как раз совсем недавно я вновь носила крови.

Все присутствующие (кроме Карла, ясно) по сексистскому молчаливому сговору не ожидали услышать от Изабеллы ни звука. Поэтому её слова ни для кого не сложились в сообщение, так и оставшись лишь подозрительной бандой звуков. Оливье и де Круа продолжали смотреть на Карла. Так известно или нет, чёрт побери, этому неоперившемуся гангстеру, что его залетная подружка, го-спо-жа Изабелла, ожидает ре-бен-ка от самого ко-ро-ля Франции?

Десять секунд Карл молчал, недоумевая, какие ещё вопросы могут быть у этих болванов после столь недвусмысленного коммюнике Изабеллы. Наконец граф Шароле понял, что они Изабеллу просто не слышат. Значит – на бис.

– Мне известно, что госпожа Изабелла была вынуждена лгать королю Франции, сир. Это мне известно, – кивнул Карл. – Но отсюда не следует, что она повторяла эту же ложь мне. Так что, если кто-то из вас ещё не понял, повторяю: госпожа Изабелла не ожидает ребенка от короля Франции. Если вам угодно, она присягнет на Библии.

Присяга не потребовалась.

26

Когда з/к Сен-Поль, его шотландские конвоиры и меланхолический Оливье вернулись в Париж, король уже был обо всем осведомлен, уже успел сорвать злость на приближенных и симулировал внешнее спокойствие вплоть до блаженной беззаботности. "Пустое", – сказал он Оливье, а Сен-Поля приказал незамедлительно освободить из-под стражи, дал ему денег и предложил должность коннетабля Франции. Сен-Поль сразу же согласился, хотя прекрасно понимал, что своим удивительным взлётом обязан исключительно Карлу, а не своим сомнительным талантам войсководителя. Граф Шароле возвысил содержанку Людовика, сделав её своей супругой. Людовик не мог подобным образом осчастливить себя и графа Сен-Поля, но по крайней мере дал ему высокий золотопогонный пост.

Так завершилось бургундское фаблио для Сен-Поля. Но не для Карла. Ибо отныне Людовик увидел в графе Шароле врага. Не такого врага, который обозначен на карте флажком синего цвета, а в пухлом отчете военной разведки деликатно именуется "неприятелем", "противником" и "концентрацией крупных сил на южном фланге". Нет, врага, который долгое время едва виднелся сквозь плотный табачный дым над ломберным столом, но вдруг в один миг сокрушил дозволенную дистанцию, вторгся в личное пространство и, ловко перебросив огрызок сигары из левого угла губ в правый, гаркнул: "Ба, да вы тот самый малый, который шельмовал в "Англетэре"! Слыхал, вас тогда славно отделали канделябрами". И на мизинце гада зло подмигивает шикарный бриллиант.

 

 

 
 
 

 

 

 

 

Rambler's Top100
Осенью 2005 г. была написана новая повесть "Дети Онегина и Татьяны". Действие повести происходит в мире трилогии "Завтра война". Рассказ "У солдата есть невеста" вышел в сборнике "Новые легенды 2005" санкт-петербургского издательства "Азбука". Вышел роман "Время – московское!". Книга является последним томом трилогии "Завтра война". Кто победил: мы или Конкордия?