Новости
Произведения
Об авторе
Скачать книги
Галерея
Миры
Игры
Форум
На первую страницу  
 
 
Карл, герцог

 

 

Глава 9. Десятый крестовый поход

"Велможи греческия при царе Константине Ивановиче царьством обладали и крестное целование ни во что же не ставили, и изменяли, и царьство измытарили своими неправедными суды, от слез и крови християнския богатљли и богатство своё наполнили нечистым собранием. А сами обленивели, за вљру християнскую крљпко не стояли и царя укротили от воинства своими вражбами, и прелестными путми, и ерестными чародљйствы. И тљмъ царьство Греческое, и вљру християнскую, и красоту церковную выдали иноплемянником турскимъ на поругание."

Иван Семенович Пересветов

ДИЖОН

март, 12

Карл понимал: неприлично, вздорно, бесстыдно, что ли, пить козье молоко, в котором купалась твоя жена, но поделать с собой ничего не мог, поскольку не пытался, да и не думал пытаться. Упиваясь несовершенной белизной, он стоял у чана, прогнав взашей Луи, и негромко сьорбал, размышляя над тем, превратится ли он в козленка, в козу или, возможно, Изабеллу. На завтрашней охоте он убьет самого большого оленя – не удавшееся сегодня свершится завтра. На завтрашней охоте он убьет самую большую козу или, возможно, Изабеллу – не свершившееся сегодня удалось вчера. Он переел, перебрал вина, пренебрегать которым определенно вздорно, глупо, неприлично даже, он пьян и пьет козье молоко. Луи вошел без стука, но, по издевательской деликатности, пятясь раком. Чтобы никто не подумал, что он это видел.

– Нубль, говорибль, – Карл продолжал вцеживать в себя молоко.

– Тебя отец. Вас. Призывает отец. Паппи-и-инька.

Ему, Луи было позволено. Ему прощалось. Луи был мальчик-пай. Ппа-и-инька.

– Ийо-ийо-голариориорио-рио, – швейцарским молодчагой-свиристелем взверещал Карл и утоп в молоке с головой. Граф Шароле – страус, ийо!

Одетый в черное с золотом сын Филиппа Доброго после нашего взаимоприятного с последним общения приглашен был и вошел незамедлительно. О большом будущем государя блеск в глазах, мокрота волос, напористая походка свидетельствовали. Наше поведением воителя веры возмущение к сему прилагаем, ибо.

– Ну же? – бросил Карл, появляясь в дверях, вперяясь в двух доминиканцев, переводя вопрошающий клин подбородка на отца, попирая важность момента, почтенье к старшим, дух эпохи.

– Ознакомьтесь, – спокойно предложил Филипп, протягивая сыну документ.

Граф Шароле быстро, решительно и развинченно подошел и взял, что давали. Двумя руками, на всякий случай, чтоб не дрожало.

– Ин сакра, – громко прочел он и, прошевелив губами всё до последнего вензеля, повел плечом, словно бы понимал язык Вергилия, Августина и Каликста, но был возмущен ересью, предложенной его вниманию.

– Да, – согласился Карл наконец. – Очень красиво. В углах херувимы.

Клирики переглянулись, ибо Карлус над нами насмеялся. Давно в миру способные с почтением гласу Рима внимать и бескорыстно на щите двухчетвертном крест святой нести люди перевелись. Мы же смиренно Карлусу были улыбаться и о Турке Мегметусе, что третий год распускает зловоние в былой ромейской столице, повествовать только.

Папские легаты озалповзорили Филиппа. Тот согласно кивнул.

Восемь человек внесли кресло, ширму и прочие аксессуары, неразличимые в своей хаотической целокупности. Сейчас будет спектакль.

***

Облаченный в порфиру сидит в кресле. Двое за его спиной с чувством исполняют "Domine caeli" . Двое других, размахивая пичугами на шестах, своими действиями отвечают спокойствию и благолепию. Обращаясь к Карлу, порфироносец сообщает: "Я – Константин Палеолог, император ромеев".

Карл приветственно помахал ему бумагой, как Эгей черному парусу.

Из-за ширмы выходит некто, пожирающий баранью ногу, ведя с собой ещё четверых, с кривыми саблями.

"Серпы, – молниеносно догадался Карл. – Жнецы с пастухом, сирые и голодные. Моралите о сильных мира сего, что обижают слабых мира сего. Мораль: дай денег, добрый человек! Амораль: своим помахуй". Карл неприязненно скосился на легатов. Те, как загипнотизированные, следили за мясоедом.

"Павэлытэль всэх нэвэрных, сулатан Мэхмэд", – рыкает пастух к досаде обознавшегося Карла и тычет себе в грудь жирным пальцем. Его свита потрясает саблями в адрес императора ромеев: "Айя! Айя! Айя!" Пичугоносцы и певцы пытаются оградить Константина от их посягательств, но падают, насквозь пронзенные турецкими клинками. Вопли, стоны, неразбериха, Константин закалывается кинжалом.

Тем же манером, что и турки – из-за ширмы – выбегают лохматые собаки и, алкая крови, лижут раны павших.

Карл, почувствовав сильный позыв к облегчению, поспешно выбежал вон.

– Вообрази себе, я возвращаюсь и застаю отца хохочущим вместе с попами, словно бы я сел на пирожное или папа оказался обрезанным.

Изабелла хихикнула, поворачиваясь на правый бок.

– Да, ну с моим появлением они вмиг посерьезнели и уставились на лицедеев.

Собак прогоняют. Мегмет садится на кресло Константина, опять двое машут шестами, но уже с полумесяцами, а двое воют какую-то дрянь, вроде бы "алабар-балабар". Мегмет доедает свою баранину и, перекосившись от ушей до самых пяток, гундит: "Тры лэт, как сыжу зэдэсь. А сыкоро сыдэть и в Дыжонэ буду."

Карл, недолго думая, свернул ему кукиш, который Мегмет поспешил не заметить.

Ширма – обиталище, похоже, всех и вся, граф теперь не удивился бы и появлению Левиафана – исторгла на этот раз молодчика, кавалера ордена Золотого Руна, одетого в черное с красным Андреевским крестом. Стяг над его головой, надписанный "Carlus, Dux Burgundiensis" , служил молодчику как служит розе табличка "Роза".

Легаты пристально следили за зеркальным восторгом Карла. Граф Шароле был бел. Я? Это я?

– Вывести такого ублюдка, такого итальяшку и, самое мерзкое, действительно похожего на меня! – говорит взбешенный, всё ещё взбешенный Карл в лицо Изабелле.

Слева ему ответил поцелуй Изабеллы, справа – укус заблудшей блохи.

За спиной дукса-бургундукса появились воинственные клевреты (давешние лизаные собаками ромеи), кто в чём – в бригантинах, в железных перчатках, в сапогах. После сцены изгнания Мегмета, в целом аналогичной гибели Константина, молодчик с Андреевским крестом уселся на нагретое местечко и к нему из-за ширмы повалил благодарный народ, включая ромейское духовенство, с инсигниями, дарами и славословиями. Представление окончилось всеобщим хором "Вновь свободен Град Господень".

Не свершившееся сегодня не свершится никогда. Вместо самой большой охоты Карлу предложили Десятый Крестовый Поход.

– Я буду королем, а ты – королевой ромеев. И мы будем грешить вовсю до конца наших дней, потому что в ад паладинов не пускают – от них самого Сатанаила тошнит, – убежденно говорит Изабелле Карл.

Изабелла с сомнением вздыхает.

В довершение сообщаем, что Карлус хоть и переменчивым, но рьяным и благочестивым весьма защитником веры нам представился. Согласие изъявив турок истреблять, он крест поцеловал коленопреклоненно и вежливо с нами распрощался. Братья Николай и Патрик, Отца Небесного слуги.

***

март, 13

– Что значит "подумал и передумал"?! – рокотал герцог Филипп. Лицо герцога пошло малиновыми пятнами. Угол рта подергивался, покусываемый нервным тиком. – Что значит "опрометчиво согласился"?!

– То и значит, что перед монахами было неудобно, они всё устроили довольно смешно, жаль было их разочаровывать, – объяснил Карл. – Но сейчас они ушли и как будто рассеялось наваждение, сейчас я трезво взвесил силы, по натуре я не авантюрист, да и вообще – кто в наш просвещённый век воюет за библейские территории?

– Я, я воюю! И ты будешь воевать! – равномерно побуревший от возмущения Филипп сопроводил свою тираду жестикуляцией в духе красноармейского плаката о добровольцах.

– Отец, Вам не следует так переживать, – интеллигентно вставил Карл.

– Нет, мне следует. Следует переживать! Мой сын ничтожество, хочется... хочется... постриг принять – до того за тебя стыдно! Надавал тут обещаний, целовал крест, перед батюшками выслуживался. А теперь, теперь? Так и внуков никогда не дождешься!

– Не вижу логики, – нахмурился Карл, держась нарочито сдержанно. – При чем тут внуки?

В поход ему не хотелось.

– Внуки? – Филипп на мгновение задумался, как бы что-то припоминая. – А при том, что если ты откажешься возглавить поход, весь христианский мир и сам Господь отвернутся от нас и тогда, даже если целый выводок будет этих внуков, никто не скажет: "Да... это кость герцога Филиппа; такие же ревнители святого дела, гордецы, авантюристы". А это то же самое, как если бы внуков не было совсем. Мне, по крайней мере, то же самое, – держась за сердце, Филипп сел передохнуть. Стул горестно пискнул.

– Почему бы тебе самому не возглавить поход, если он так принципиален для всего христианского мира?

Надув губы, Филипп медленно повел гневливый взгляд от черной пустоты в окне к сыну. Как вдруг, за сорок градусов до Карла, зрачки, только что бывшие величиной с маковые зерна, стали стремительно расширяться. Филипп, улыбнувшись, продолжил в новом залоге:

– Понимаешь ли, любезный мой, есть такие кампании, которые я возглавлять не могу, потому что это слишком эксцентричные кампании. Понимаешь, герцогство – это солидное предприятие. Герцог должен вести себя солидно, скучно, ни с кем не цапаться, если не уверен, что светит перспектива вместе с пальцем откусить руку по плечо. Герцог должен всё делать так, как будто он вообще не способен на порывы и подвиги, потому что подвиги – это несолидно. Для страстей и подвигов у герцога есть взрослый сын. Понимаешь, если я поеду воевать с турками сам, конкурирующие монархии скажут: "Ха-ха-ха, старый ослина выжил из ума и повелся на романтические сказки ушлых римских обдергаев, как будто ему двадцать пять лет!" Но вот если поедешь ты, Европа скажет: "Вот, на таких, как он, держится авторитет веры Христовой!" – Филипп патетически воздел к потолку руки.

– Пускай, – уступил Карл, которого сломила неожиданная перемена ветра. – Но почему я должен именно возглавлять? Может быть, возглавит кто-нибудь другой, а я буду командовать частью союзных сил?

– Другой? Ни за что. Так решил Его Святейшество. Я знаю больше твоего, у меня хорошая стратегическая разведка. Видишь ли, эта история с мальчиком, с немецкими геноссен, она...

– Не нужно, папа.

– Нет, нужно. Из-за этого, да ещё сюда приплюсуй замок Шиболет, на тебя как бы наложили штраф. Понимаешь, крестовый поход – это как бы замаливать грехи. Реабилитация, понимаешь?

– А если меня убьют?

В блеклых глазах Филиппа блеснул бенгальским огнем скотский, безысходный страх. Блеснул, но довольно скоро растворился.

– Твоя мать сказала, этого совершенно не может быть.

АРЛЬ

июнь, 19

Арль. Молодцеватый матрос кряхтит, прижимая к животу бочонок пороха. Инерция движения влечет его к сходням, тяжесть бочонка – к земле. Прикормленная эскадрилья чаек преграждает ему путь. Матрос, теряя равновесие, наносит слепой удар в гущу пернатого гвалта. Самая неповоротливая чайка кувырком летит в воду, другие возмущенно гомонят, матрос падает на спину, бочка припечатывает его к земле. Карл отводит взгляд.

– Мы им устроим к чёртовой матери, – говорит он, прохаживаясь взад-вперед вдоль пристани. То по левую, то по правую руку от Карла огневые и пищевые запасы переползают с берега на корабли.

– Мы им покажем, только бы поскорее отплыть.

И таких бочек ещё сорок десятков, не меньше. К вечеру можно и не успеть. Поторапливайтесь, я вам дам не успеть. Однако взяли, пожалуй, слишком много всего. Это значит муки двести восемьдесят, солонины и тому подобного – под сотню, плюс лошади и корм, ещё кулеврины и бомбарды – это к барону де Монтегю, он, кстати, там возмущался, дескать, у него человек пятьсот и всему не влезть. Куда не влезть? Влезть! А то пойдет пешком со своей пятисотней – небось, всех девок подобрал от Наварры до Арля. Да? Небось.

Сегодня Карл получал удовольствие от суеты. В другой раз он бы устроил порядок.

***

– Там, говорят. В Западной гавани, галера. Генуйская.

Карл прихлопывает не-насекомое на плече Луи – "наконец-то" – и идет смотреть долгожданную галеру генуйцев, чудо света восьмое, флотоводцев отраду, талассократицу.

Западная гавань Арля мала для неё, как лань для тельцовой любви. Весел у неё больше, чем лапок у самой зломерзостной сколопендры и мачты её выше, чем колокольня Нотр-Дам де Дижон. Носовая фигура воплощает собой Немезиду, а в вознесенную дельфиньим хвостом корму вделаны ступни Екатерины Сиенской – поясняет Карлу капитан галеры, потный и рыхлый чучмек в кирасе. В кирасе под таким солнцем можно жарить яйца.

Капитан продолжает. Двести лошадей или двенадцать бомбард с прислугой или все сокровища турок может везти она, на веслах быстрей жеребца может нестись она, с попутным же ветром обгонит стрелу она, и кандалы на гребцах звенят слаще ключей святого Петра, и папой Каликстом третретьим освящена она.

Двенадцати бомбард у Карла нет, есть только девять, из них семь уже погружены. Две в пути.

– Ничего, на обратном пути загрузим полностью, – успокаивает капитана Карл.

Иллюстрируя образцовый трактат по военному искусству, бомбарды в тенетах талей возносятся над головами механически и восхищают парением над землей, над водой, над палубой.

В огромном беличьем колесе подъёмного крана пыхтят шестеро работяг. Карлу кажется, что их глотки и лёгкие трещат от натуги. На самом деле трещит древесина – последний предел уже превзойден.

***

июнь, 29

"Милая Соль!

Девятый (похерено) десятый день мы торчим в Арле, и всё из-за идиотского происшествия, которое, возможно, покажется тебе невероятным. При погрузке на огромную генуэзскую галеру бомбарда сломала стрелу подъёмного крана и, пробив палубу, попала в пороховой погреб. Взрыв, щепки, вой контуженных... Пришлось найти новую галеру (слава Богу, их у Скарампо ещё двадцать). В общем, задержка и неприятности. Уверен – так не бывает, но факт неоспоримый. Порвался же в своё время трос под несчастным Мартином фон Остхофен, а ведь юноша был куда легче, казалось бы!"

Карл помедлил. Нет, так писать нельзя. Любому лицемерию есть свои пределы. Карл скомкал письмо. Потом помедлил и расправил обратно. Методично разорвал на полоски. Сложил полоски в стопку. Скрутил в жгут. Жгут завязал узлом. Получился отменный гештальт.

ДИЖОН

август, 29

Итак:

а) полотенец мягких, хлопчатобумажных – одна штука;

b) мыльного порошка, щиплющего глаза, очищающего кожу – один мешочек;

c) воды кипящей, бурлящей – ведра четыре эдак;

d) воды холодной из колодца, добытой вращением ручки колодезного механизма – два ведра;

e) деревянная бадья большая, чьи бока отполированы изнутри спинами, гладкая, занозистая в одном месте, где растрескалась досочка, накрытая простынею, – одна;

f) масло розовое – четыре чайных ложки;

g) банщица, пропорциями частей туловища, характером движений, изобилием предметов, применяемых для наведения красоты в кармане фартука, неказистостью, твердостью намерений, долговечностью, слегка измазанной лицевой частью напоминающая шкафчик цирюльника или кузину мойдодыра – одна;

h) графиня – одна. Для мытья.

– Ооо-охх-ссс... – под струей горячей воды, излившейся прямо на темечко, Изабелла съежилась. Полотенце прошлось по лицу, словно бархатная тряпочка по стенкам вычурной вазы, заглядывая во все анатомические углубления – где только ни засела пыль. Наконец Изабелла разлепила глаза, которые тоже, казалось, стали чище и энергично замотала головой, отряхиваясь.

– Полегче, барыня, забрызгаете конверт.

Изабелла удобно устроилась, высморкалась и указала пальцем в сторону лежащего на скамье письма, точно намереваясь оттолкнуть яблоко, болтающееся на нитке:

– Письмо сюда, – скомандовала она.

"Милая Соль! 16 августа, мы в Остии, каковая расположилась в самом устье Тибра и всякий может видеть, насколько ей хорошо там, равно как и мне бывает хорошо расположиться в самом устье тебя".

– Пошляк!

Не дочитав, Изабелла скомкала письмо в шар и запустила им в спину банщице, которая, сидя на корточках, собирала тряпкой нечаянные лужи. Испуганная банщица обернулась, медленно встала. Тряпка в её правой руке свисала до земли, словно шкура промыслового зверя.

– Ты что, заснула, мерзавка? Подавай платье.

– Я думала, Вы читаете.

– Я уже прочла.

ОСТИЯ

август, 16

Расположиться в самом устье тебя. Ниже. В твоём устье. Зачеркнуто. Изображение на полях, выполненное пером графа Шароле, представляет живописно совокупляющуюся пару. Ноги женщины торчат, словно заячьи уши, у мужчины отчего-то нет ни глаз, ни бровей. Забыл, хоть и возился битый час. Это тоже перерисовывать? Может, лучше вырезать и вклеить?

Луи, в чьи обязанности входило аккуратное переписывание карловых черновиков и придание им вида, приличествующего письмам к жене, был в плохом настроении. Прежде всего письмо необходимо прочесть, затем кое-что выбросить, остальное перенести на гербовую бумагу, запечатать, отдать посыльному, прогнать посыльного, найти посыльного пьяным, пропившим командировочные и потерявшим письмо. В крайнем случае его потеряют уже в Дижоне. Изабелла знает, куда терять письма.

Бесполезно и утомительно, – вздыхал Луи. Вот если бы он и Изабелла состояли в тайной связи, было бы совсем другое дело. Нет, это было бы настолько другое дело, что об этом лучше даже не думать. Станешь импотентом, если представишь, чем это дело может обернуться, – одернул Луи внутренний цензор, обычно безмолвствующий.

"Из тех, кто прибыл в Остию раньше нас, примечательны четверо (зачеркнуто) пятеро. Во-первых, герцог Калабрийский по имени Альфонс. Когда он встает после трапезы, с его острой бородки сползает и падает на грудь жирная капелька. На всех костюмах в одном и том же месте значится неопрятное пятно. Если бы я вознамерился убить его, то, верно, метил бы в это пятно, как в крестик. Всё, что связано с герцогом, связано с животом. "Я ношу это под сердцем", – слышал я от него, – "Папа – пуп мира", "Мы проглотим Мегмета", "Не перевариваю попов", "Холера вас разнеси". У Альфонса, как оказалось, дурной глаз, потому что весь следующий день я провел под кустом."

"Откуда и пишу тебе, миленькая-премиленькая Соль", – продолжил Луи вслух.

Солярная Изабелла предстала перед его мысленным взором в венце лиловых лучей и Луи страстно облобызал лебединую шею призрака жены своего хозяина. Первое время Луи не искал оправданий этим действиям. Затем успокаивал себя тем, что кочевая жизнь в мужском обществе требует фантазматической компенсации. Затем оправданий уже не находилось.

***

август, 17

Остия была плохо укреплена, мала, зловонна, но при этом имела колоссальный порт, "морские ворота Рима", как без всякой выспренности, позевывая, выразился кардинал Сан-Пьетро-ин-винколи. Карл, улыбнувшись краешком рта, заметил, что морские ворота столицы мира могли бы быть почище. Кардинал, ничуть не обидевшись, сказал что да, могли бы. И были бы, если б не проклятые Орсини. Карл решил, что речь идет о каком-то примечательном местном катаклизме и приступил к главному.

Кроме бургундов и Альфонса Калабрийского в Остии стояли:

– полторы тысячи англичан под водительством Гуго Плантагенета, лондонского мордоворота шести с половиной футов росту;

– пятьсот португальских крестоносцев, которыми тоже командовал англичанин, некто Томас Ротерхем, чистый беглец из каторжной тюрьмы – нос раздроблен, сросся вкривь и вкось, на шее серебряная зубочистка, в глазах блатная тоска;

– экипажи двадцати двухсотвесельных галер генуэзского адмирала Лодовико Скарампо, как звали рыхлого чучмека, который чудом уцелел при взрыве своей талассократицы в Арле;

– баварский епископ Ульрих фон Гогенгейм во главе из рук вон плохо экипированного отряда австрийцев.

На этих четверых – Гуго, Ротерхеме, Скарампо и Гогенгейме – Карл собирался было продолжить упражнения в остроумии в письме к Изабелле, да руки не дошли. Надо было решать уйму изощренных квартирьерских вопросов, совещаться с братьями по оружию, вырабатывать планы кампании.

Но вчера совещание выродилось в дегустацию коллекционных вин из подвалов кардинала Сан-Пьетро-ин-винколи, дегустация – в пьянку, а пьянка – в блядки. В преддверии прибытия крестоносцев в Остию со всей Европы собрались барды, богомольцы, делегаты святых орденов, работорговцы, турецкие и русские шпионы, продавцы пороха и воздуха, аристократки и проститутки. Карл, который перед началом похода дал обет не прикасаться к женщине, с трудом спасся от экзальтированных итальянок, которые жаждали отодрать от графа хоть кусочек носа, хоть краешек плоти – в качестве святой реликвии, разумеется.

Все смотрели на Карла как на психа. Все, кроме португальцев, многие из которых были действительными членами ордена Алькантара и действительно с детства не прикасались к женщине. Кое-кто из них носил настоящие вериги, а один, Жануарий по прозвищу Страсти Христовы, был счастливым обладателем подлинных стигматов веры. Чугунная цепь весом сорок фунтов заменяла ему пояс. Питался Жануарий диким медом и акридами.

Когда Карл вполне серьезно полюбопытствовал, что будет, когда акриды закончатся, Жануарий прошелестел: "Семью акридами можно накормить целый город". У Карла язык не повернулся сморозить что-нибудь дурнопахнущее – Жануарий Страсти Христовы не располагал к шуткам.

Сегодня Карл, на правах главнокомандующего, решил призвать христовых воителей к порядку. Первым делом он переговорил с кардиналом. Поболтав десять минут для порядку о "морских воротах Рима", он сказал:

– А теперь то, ради чего я с Вами встретился. В Остии вводится военное положение, как если бы она была осаждена турками. К вечеру в городе не должно остаться ни одной девки, ни одного торговца индульгенциями. Таверны надлежит закрыть. Всем гражданским, в том числе девицам благородного происхождения, запрещается появляться на улицах с наступлением темноты. Городская стража должна уступить ворота португальцам и моим солдатам. У меня всё.

Кардинал снова зевнул.

– Дело Ваше, граф. Но семья Колонна будет очень недовольна, – сказано это было вполголоса, словно кардинал упоминал имя Нечистого.

Они стояли на балконе кардинальской резиденции. Было очень душно – как только может быть душно при сорока градусах Цельсия в приморском городе, окруженном болотами и лысыми глинистыми холмами. Карл чувствовал, что ещё два таких дня – и он просто взбесится.

– Кто такие Колонна? Герцоги? Бастарды папы?

– Колонна – истинные хозяева города. Замок на том холме принадлежит им.

– Этот уродливый цейхгауз? Так и быть, я пошлю туда своего герольда. Кстати, отчего эти Колонна до сих пор не явились в город засвидетельствовать нам своё почтение?

– Колонна не любят свидетельствовать своё почтение, – почти прошептал кардинал. – Они и к папе не выйдут.

– А к императору?

– Вряд ли.

– Так они никого не боятся, да? – Карл уже мысленно принял вызов от загадочных остийских упырей.

– Колонна боятся Орсини. А Орсини – Колонна.

Кардинал перекрестился.

***

Предводители крестоносцев восприняли новость о комендантском часе в штыки. Только Томас Ротерхем, когда узнал, что Карл намерен доверить его португальцам патрулирование улиц, польщенно буркнул:

– Так это значит все будут дрыхнуть, а моим доходягам ни сна, ни покоя?

Но его вопрос остался без ответа, потому что галдели все, а пуще прочих Альфонс и Гуго.

Карл ни в грош не ставит мнение своих благородных компаньонов. Карл не понимает, что в Турции не будет ни женской ласки, ни сладких песен о Ричарде и Боэмунде. Остия – последний клочок христианской земли, где они ещё могут причаститься женскими прелестями, а ведь многим не суждено более увидеть шпили родных...

Уровень шума – 120 децибел.

"Господи, как от них воняет", – простонал Карл, стараясь дышать редко и неглубоко. Он погодил ещё минуту и хлопнул ладонью по столу.

– Монсеньоры! Я назначен на должность генерала похода Его Святейшеством. Таким образом, всякий идущий против моей воли компрометирует авторитет наместника Бога на земле.

Шум стал стихать – 80 децибел. А Карл, осваивая дискурс стали и елея, продолжал:

– А что это как не ересь, монсеньоры?

Тридцать децибел.

– Что скажут вам на родине, если вы подведете своих подданных под интердикт Его Святейшества, который может появиться здесь в любой момент?

Тишина. Только попискивает в животе у Альфонса Калабрийского самочинная мышка.

– Вы меня поняли, – удовлетворенно кивнул Карл. – А теперь я хотел бы, чтобы каждый из вас кратко и по существу изложил свои мысли относительно нашего предприятия. Я, как старший, буду говорить последним.

Все глядели на Карла с ненавистью, завистью и восхищением. Последнего постепенно прибывало. Карл чувствовал, что через два часа он их очарует навеки – как очаровал отца, мать, Луи, д'Эмбекура.

Первым решился Альфонс. Он выплюнул залетную волосинку, подобрался и сказал:

– Монсеньоры, как известно, Балканы – мягкое подбрюшье Европы. Поэтому я полагаю разумным предпринять высадку в районе Афин. Там мы можем рассчитывать на поддержку так называемых ортодоксальных эллинов, которые ненавидят турок...

Карл скривился. Он бы ещё в Египте предложил высадиться. Египет, как известно – житница Азии. Там мы можем рассчитывать на поддержку так называемых эфиопов.

И в этот момент, когда всё начало идти как по маслу, когда в похмельных мозгах войсководителей зашевелились хоть какие мыслишки по теме, случилась катастрофа. Хотя в первый момент Карл этого не осознал.

За окном послышался гвалт. Потом со стороны порта донесся тихий раскат орудийного грома. Потом за дверью швейцарцы из личной охраны Карла на непроебенительном французском сказали: "Сюда нельзя". Им что-то ответили по-итальянски. Швейцарцы восторженно взвыли.

Карл не выдержал, извинился, подбежал к двери, распахнул её и увидел такое: четверо его телохранителей беспричинно хохочут и подкидывают к потолку малого с длинными рыжими волосами. Заметив мультипликационные глаза Карла, они вытянулись по стойке "смирно".

Малый упал на пол, но совершенно этим не смутился, поправил съехавший набок меч и, улыбнувшись как змеюка, произнес длинную, восторженную тираду. Карл разобрал только ключевые слова – "Бельградо", "витториа" и "Джованни Вайвода".

За спиной Карла захлопал в ладоши Альфонс Калабрийский, которому было грех не знать итальянского. На улице ржали лошади и несколько солдат Гуго вдохновенно наяривали "Long way to Tipperery" .

Карл чувствовал себя круглым идиотом. Но прежде, чем он успел по-настоящему взбелениться, один из швейцарцев сказал:

– Мадьяры турок крепко побили, хозяин. Конец туркам. Амба.

Через три минуты из разъяснений рыжеволосого гонца, которые переводил Альфонс, стало ясно всё.

Мадьярский король Джованни Вайвода напал на турок, осадивших Белград. Восемьдесят тысяч лучших башибузуков Мегмета порублены на месте, ещё двести сотен утоплены в Дунае. Десять тысяч пленных обращены в истинную веру и розданы по монастырям. Пять тысяч упорствующих в своём язычестве распроданы на галеры. Очевидцы сообщают, что видели присных Сатаны, которые волокли души турок в Джудекку. Также замечены ангелы, с особой благосклонностью восприявшие в небесное лоно души тевтонских, английских и французских рыцарей, что сражались под знаменами мадьярского короля. В руки крестоносцев попал весь неприятельский обоз, в том числе и султанский гарем. Из гарема освобождены пятьсот девушек благородного происхождения. В частности, три дочери ортодоксального хана всея Московии, Кавказа и Степи. Их девство чудесным образом восстановлено, а сами девицы отправлены к родителю с подобающим эскортом.

Победа полная, изумительная, беспрецедентная и достославная. На Константинополь, впрочем, Вайвода не пойдет, потому что поляки в союзе с литвинами предательски напали на мадьяр и плевать хотели на интересы крестоносцев. Но весь мир Полумесяца стенает от невиданного поражения и стоит ткнуть пальцем в прогнившую Порту, чтобы она рассыпалась в прах, растаяла как дым, сгинула навеки как ночной кошмар. Мегмет был ранен, теперь не пьет, не ест, сгорает как свечка и со дня на день умрет от черного сплина. Эти данные, впрочем, непроверенные.

Папа же Каликст III уже совсем близко. С ним идет отборная кавалерия под предводительством лучшего итальянского стратега Джакопо Пиччинино. Папский поезд и кондотьеры будут в Остии с минуты на минуту. До захода солнца, это уж гарантия.

А сам гонец, Ваш покорный слуга Силезио Орсини, хотел бы вина и какой-нибудь ценный подарочек, по традиции положенный благовестнику. Вот хоть бы этот Ваш перстень, граф.

Перстень, о котором говорил Силезио, был украшен колоссальным бриллиантом "Три Брата" и являлся неотъемлемым достоянием Бургундского Дома. Он переходил от герцога к герцогу и только Филипп нарушил эту традицию, подарив перстень Карлу, графу Шароле, когда тот отбывал в крестовый поход. Филипп небезосновательно подозревал в перстне внушительное магическое могущество.

– Эта вещь не имеет цены, – отрезал Карл. – Обратитесь к моему казначею, его кабинет этажом ниже. Он выдаст Вам солидную премию.

Силезио настороженно выслушал перевод.

– Благодарю Вас, синьор, – он сладчайше улыбнулся, блеснул голубым хрусталем своих завидущих глаз и, чуть подавшись вперед, осведомился:

– Но как казначей сможет определить размеры премии, синьор? Ему ведь неведомы границы Вашей щедрости.

За спиной у Карла раздалось подозрительное бульканье. Кто-то, кажется Гогенгейм, сладострастно крякнул.

– Двести экю, – припечатал Карл. – Ваших слов со ссылкой на меня будет достаточно.

– Эй, дружок, – да, это был Гогенгейм, – иди к нам, выпей винца с дороги.

Силезио мигом прошмыгнул в комнату мимо Карла. Граф обернулся. На столе, словно бы собравшись статистически из неприкаянных квантов, появились бутыли и кубки. В порту теперь слаженно салютовали целыми батареями. Остия погружалась в пучины развеселого веселья по случаю неминуемого крушения прогнившей Порты.

Со звоном посыпалось оконное стекло. На полу с угрожающим шипением крутилась шутейная пороховая ракета. Ещё одна хлопнулась о потолок и спикировала на стол, воткнувшись в бутыль, как шампанская пробка в реверсивном просмотре. Все от души рассмеялись. Карл выбежал вон.

***

Выбора не было. Разогнать стихийный День Победы силами своих солдат Карл не мог – это означало бы нарушение крестоносной этики и подрыв его авторитета вождя народов на веки вечные. Но сидеть сложа руки и дожидаться, пока все спустят пар, снимут стресс, просто здорово проведут время, Карл тоже не мог. Потому что на разноплеменных народных гуляньях от счастья тоже умирают, и притом порою сотнями.

Вывод напрашивался сам собой: порядок должны наводить истинные хозяева города. Чьи хлебные склады, в конце концов, подожгут турецкие диверсанты во всеобщем хмельном дыму? Его, графа Шароле, или пресловутых Колонна?

Герольд, посланный в угрюмый замок-цейхгауз, так и не вернулся. Карл очень хотел надеяться, что гонец просто затерялся в пространстве ликования.

Карл отыскал Луи, барона де Монтегю и маршала д'Эмбекура. Все трое, к счастью, ещё были трезвы.

Луи, хоть и был у Карла в фаворе, всегда держался одного незатейливого правила: не бузить, пока граф не сказал "пли!". Потому и держался в фаворитах так долго.

Барон де Монтегю любил поспать, поэтому его ещё только-только закончили омывать и едва-едва начали брить. Барон не понимал природу буйства за окном и полагал, что пороховыми шутихами беспардонные англичане привечают папу.

А д'Эмбекур просто не употреблял. Водилась за ним такая приятная особенность.

– Значит так. Вы, барон, остаетесь в городе. Ты, Луи, отправляешься за португальцами. Приведешь всех, кого сможешь найти, и останешься здесь с бароном. А Вы, сир, – (Карл кивнул д'Эмбекуру) – составите мне компанию. Я собираюсь навестить замок Колонна.

– Может, я с вами? Вдруг что? – робко предложил Луи. Никуда тащиться по такой жаре ему не хотелось, но засвидетельствовать Карлу свою преданность он был обязан.

– Вдруг что – и что? – раздраженно осведомился Карл. – Я возьму с собой много наших солдат, да ещё и португальцев. Толку от тебя там ни на грош. А здесь хоть составишь барону партию в шахматы.

Луи как бы расстроился и отправился в светлую обитель португальцев.

***

Цитадель хозяев Остии казалась безделкой только с кардинальского балкона. Вблизи она производила худое впечатление – серый трехэтажный монолит с приземистыми башнями по углам. И никаких признаков жизни.

Холм, на котором была построена цитадель, стоял на левом берегу Тибра поодаль от реки. Холм был опоясан сухим рвом, от которого шел отводок к Тибру, отгороженный от реки небольшой искусственной дамбой. Граф не сомневался в том, что дамба заминирована и в случае необходимости Колонна могут заполнить ров водой, послав к дамбе одного слугу с огнивом. Удобно.

Ров был выложен огненно-красным кирпичом. На дне рва в семь рядов торчали колья. В жидкой сени кольев сходили с ума от зноя большеголовые собаки с купированными хвостами.

Когда Карл заглянул в ров, собаки все разом подняли на него глаза, умело симулирующие мировую скорбь, на деле же сытые и абсолютно бессмысленные. Под стенкой рва, в тени, лежали свежие человеческие кости, окровавленный обрывок сапога и нательный крестик. Собаки не лаяли и это окончательно добило Карла.

С Карлом пришли д'Эмбекур, швейцарцы, семьсот бургундских пехотинцев и горстка португальцев во главе с отчаянным Жануарием. Всех остальных поглотили торжества.

Когда солдаты заметили то же, на что в оцепенении пялился Карл, они с ропотом подались прочь от рва. Граф Шароле в растерянности посмотрел на Жануария.

– Вы всегда ходите без оружия? – спросил он обыденным тоном, но вышло чертовски многозначительно.

– Без оружия, – с достоинством согласился Жануарий.

Подъёмный мост через ров находился на противоположной стороне периметра, обращенной к Риму. Он предварялся предмостным укреплением в виде квадратного форта. Мост был опущен. Стены форта заляпаны кровью. На двести шагов западнее через ров были переброшены несколько переносных мостиков.

Печальная повесть, прочитанная Карлом в этом лаконичном натюрморте, была проста как похоронка. Некие искушенные в коварстве недоброжелатели нанесли семье Колонна ночной визит. Интересно, где они сейчас? Недоброжелатели, конечно. О том, где обретаются Колонна, двух мнений быть не могло.

Карл через "не хочу" надел раскаленный шлем. Вслед за ним, облегченно вздыхая, натянули каски остальные. Только Жануарий и ещё десяток настоящих португальских сорвиголов шлемов с собой не взяли и, соответственно, остались простоволосы.

– Пойдем, – призывно взмахнул рукой Карл и ступил на подъёмный мост первым.

Раздался вафельный треск, д'Эмбекур растерянно прокричал "Берегитесь!", Карл почувствовал, что мост уходит из-под ног и через два мгновения его тело будет раскроено острыми кольями, а через три за него не без ленцы примутся псы, соловые от духотищи.

Однако чья-то удивительно сильная рука подхватила графа подмышку и удержала на весу до того момента, пока уже вчетвером в него не вцепились швейцарцы.

Карл жадно ловил ртом горячий воздух и таращился на Жануария.

– Это Вы?

– Не совсем я, – скромно потупился Жануарий. – Но в целом да.

Жануарий был ниже Карла на голову и казался сотканным из вощеной папиросной бумаги. Допустить, что ему хватило сил удержать графа, можно было только в том случае, если мысленно пририсовать к Жануарию портовый кран. Карл вопросительно посмотрел на д'Эмбекура. Тот ошарашенно кивнул. Дескать, я удивлен не меньше Вашего, но вынужден доверять своим глазам.

– Монсеньор, у меня нет слов. Вы можете просить у меня что угодно. Буквально что угодно.

Жануарий молчал. Д'Эмбекур и многие вместе с ним деланно изучали далекие тучки, птичек и нестриженные ногти. Искренний восторг Карла бил наповал. Ведь действительно можно было просить что угодно. И как только португалец этого не понимает? Спустя минуту граф остынет, пойдет на попятную и уже не выпросишь у него ни коня с драгоценной сбруей, ни земли, ни места в налоговой.

– Благодарю Вас, сир. Это большая честь для меня. Но дайте мне срок, хотя бы день – такие вещи не решаются с лету.

Карл не любил повторяться и не стал сам предлагать Жануарию свои традиционные милости в ассортименте. Он лишь обнадёживающе пожал худое плечо португальца и сказал:

– Хорошо. А теперь продолжим.

Переносные мостики оказались крепче подпиленного разводного. Солдаты наводнили холм, окружили резиденцию Колонна, взяли Карла в обкладку из щитов. Мандраж получить предательскую стрелу рос и ширился.

Ворота, ведущие во внутренний двор, были пригласительно распахнуты. Сквозь длинный проход просматривался краешек штабеля человеческих тел. Оттуда же, из внутреннего двора, доносилось мощное гудение, словно работала трансформаторная станция.

Идти туда – в зловоние и мушиное роенье – Карлу не хотелось совсем. Он критически осмотрел внешнюю стену замка.

Нижний ряд узких окон находился высоко и был забран железными ставнями. Если построить сорок солдат "черепахой", да ещё двадцать станут на их сомкнутые щиты вторым ярусом, да ещё десять – третьим ярусом, и эти десять от души поработают топорами, то можно будет высадить ставни за четверть часа.

Ставни, которые стали жертвой мысленного эксперимента Карла, неожиданно распахнулись.

– Не стрелять! – потребовал граф, но пара стрел всё-таки стукнулась о стену над окном.

Погодив немного, оттуда высунулся герольд, которого Карл уже полчаса как с чистым сердцем списал в невозвратные потери.

– Монсеньор, – проблеял герольд. – Заходите, Вас признали.

В порту дали особо раскатистый залп из всех орудий.

Карл обернулся и понял, что ничего подобного. Черный грозовой цеппелин длиною в полгоризонта наползал со стороны открытого моря на Остию. В его кудлатой обшивке потрескивало статическое электричество.

***

В глухом зале без окон, существование которого было невозможно заподозрить, глядя на цитадель снаружи, находились по меньшей мере двадцать человек. Все они носили черные рейтузы, пурпуровые туфли, фамилию Колонна и, за исключением синьора Джамбаттиста, были молоды. Каждый был при оружии. Каждый безмолвствовал, когда говорил синьор Джамбаттиста, и все перешептывались в полный голос, когда говорил Карл. Графа это возмущало, но он решил не размениваться на пустяки.

Кресел было ровно два – в одном сидел синьор Джамбаттиста, в другом – Карл. Остальным достались стоячие места вдоль стен. Чадили редкие факела.

Во внешнем мире начался ливень. В сердце вертепа просочилась озоновая свежесть. Карл подумал о солдатах, которые остались под открытым небом. Впрочем, не сахарные.

На первый вопрос Карла Джамбаттиста ответил утвердительно.

– Здесь действительно побывали Орсини.

И на второй вопрос утвердительно.

– Всех до единого, иначе ловушка не стоила бы и слов о ней.

Третий вызвал неподдельное удивление.

– Помилуйте, синьор! Конечно, видели. Мы наблюдали за вами от самой Остии. Но что такое Андреевский крест? Это две полоски на куске материи! Их может провести свинья, может папа римский, могут Сфорца, Борджиа, Монтекки, Капулетти, Орсини! Как мы можем доверять кажимости?!

Карл так и сел где сидел. Военное искусство открыло ему свои новые, непредвиденные грани. На старикана невозможно даже обидеться. Ведь действительно – а что если папа, который заодно с Орсини (это Карл уже научился понимать из невысказанного), подучил бы кондотьеров прикинуться бургундами? И застал бы ненавистных ему Колонна врасплох? А, каково?

Итальянцы, как водится, со своим Возрождением перли впереди планеты всей. Пока Европа добродушно наносит на стяги львов, лилии и кресты характерных форм и расцветок, чтобы всяк мог видеть: вот идет герцог Оранский, а вот Бретонский, а вот король Английский, здесь уже давно всё поняли. Поняли суть тотальной войны и политической подставы, природу навигационных ошибок бомбардировочных эскадр и гениальную простоту зондеркоманд, укомплектованных переодетым осназом НКВД. Титаны!

Расширение спектра сознания Карла сопровождалось малозаметными внешними эффектами, которые однако же не укрылись от опытного ловца человеков, Джамбаттиста Колонна.

– Мы в своём уме, синьор, поверьте. Подлость Орсини не знает предела. У нас даже есть такая поговорка: "Ни на земле, ни в море синем вам не найти гнусней Орсини". Конечно, стихи дрянь, но схвачено верно. К счастью, семья Колонна умеет дружить. Нас вовремя предупредили, и вот, – Джамбаттиста хлестко щелкнул пальцами, – полный двор подарков для папы.

– Вы нарочно не прибрали трупы?

– Конечно. И Ваших людей мы сюда впустили нарочно. Потому что я хочу попросить Вас об одном одолжении.

Чем дальше, тем тианственнее. Забредши в гости к упырям, не рассчитывай получить на ужин морковного зайца. И о чём же он попросит, если здесь полно моих солдат? Разве что сложить терцину в память о встрече.

– Слушаю, – сказал Карл голосом столоначальника.

– Вы должны отсечь кондотьеров от папского поезда. Остальное мы сделаем сами.

Деловой старикан. Понимает, что уломать бургундского графа убить папу собственноручно не выйдет. А вот отсечь кондотьеров – пожалуйста. Что им стоит, бургундам – помахать железяками лишний разок?

Д'Эмбекур, стоявший за спиной графа, лязгнул мечом. Он его достал из ножен, идиот. Не учился у Брийо, наверное: клинок без определенной цели не обнажай, ибо демонстрация намерений без их реализации недостойна бойца и оскверняет оружие. Не говоря о швейцарцах, которые хуже детей. Д'Эмбекур может их спровоцировать на драку, и те сдуру сцепятся с этими шавками. Сцепятся и проиграют, потому что здесь тесно.

Двадцать молодчиков Колонна вопросительно посмотрели на отца семейства. Стало уныло, безысходно ясно: стоит Джамбаттиста не так моргнуть и начнется задача об одной луже и сорока кровостоках. Рано или поздно её решат солдаты, но Карл этого не дождется.

– Сир д'Эмбекур, спрячьте оружие. Вы нарушаете обычаи переговоров.

Маршал не возражал. Он недвусмысленно выразил свой протест итальянцу, а вызвать его на поединок всё равно ведь не мог – Джамбаттиста едва ли был дворянином соответствующего ранга. Совесть д'Эмбекура успокоилась и меч вернулся ножнам.

– Так Вы согласны?

Карл чувствовал, что старикан его сильно пиявит. Пожалуй, такой может высосать человека без остатка дня за три.

– Конечно нет. У меня на это сорок девять причин. Но я не приведу ни одной. Вы арестованы. Именем Его Святейшества приказываю Вам и Вашим людям сложить оружие.

– Вы превышаете свои полномочия, граф Шароле. Это я Вам говорю как доктор канонического права. Вы не можете арестовать меня, поскольку находитесь в моём наследном владении, грамота на которое выдана семье Колонна императором германской нации.

Рев ливня дорос до критической отметки. В нем уже терялись краткие гласные и оттенки интонаций. Карл и Джамбаттиста, застывшие в креслах и насмерть перепуганные, перебрасывались титрами немого кино.

– А я как лицо, наделенное всей полнотой и светской, и духовной власти над территорией, где квартируется крестоносное воинство, заявляю, что располагаю правом свободы и имущества над любым нобилем вплоть до принца крови или выборного монарха!

Карл плохо слышал себя, но он знал – это неважно. Совершенно неважно. Важно не ошибиться ни в одном параграфе, ни в одном слове. Иначе всё.

– Ваша власть получена Вами на срок крестового похода из рук папы, а семья Колонна имеет особые привилегии над Остией на вечные времена. До второго потопа. До Армагеддона.

– Срок действия и давность привилегий не входят в наше рассмотрение. Именем Его Святейшества. Приказываю. Сдать оружие.

– Его Святейшество – чужеземец в наших краях. Он испанец, вестгот. По древним законам Рима должность верховного понтифика не может принадлежать не гражданину. А гражданин не может не быть римлянином.

– Ложь. Со времен диктатуры Суллы гражданином Рима может быть любой латинянин. Со времен домината Диоклетиана – любой рожденный в империи. Испания была покорена ещё до Помпея и с тех пор всегда принадлежала империи. Следовательно, испанец имеет право на верховный понтификат.

Черный цеппелин грохотал прямо над головой. Струи дождя сплетались в водяные бичи и вырывали из стен замка цельные куски кирпичного мяса.

– Королевство вестготов отложилось от империи одним из первых. Там процветала арианская ересь. За это вестготы были покараны нашествием сарацин. Из кары явствует и состав преступления. Следовательно, вестготы преступники и еретики. Но папа не может быть преступником и еретиком. Алонсо де Борха – не папа, а самозванец.

Это были уже не аргументы, а белиберда. Старик спекся.

– Страдания не всегда ниспосылаются как кара Божья, но и во испытание веры. Вспомни Иова, разрази меня гром! – Карл вскочил на ноги и притопнул.

– Книга Иова не включена в канон! – Джамбаттиста тоже вскочил на ноги. И, чуть поколебавшись, добавил с расстановкой:

– Разрази меня гром.

Он явно полагал себя победителем.

Молния – идеально ровная, словно луч боевого лазера, и ослепительная, словно Солнце – пробила крышу цитадели, прошла через потолок глухого зала, вошла в темя Джамбаттиста, вышла из его промежности и ушла в пол. Таким глава семьи Колонна запомнился Карлу навсегда: светящимся изнутри, как океаническая креветка, и приблизительно так же пахнущим.

***

Замок был расколот надвое. Трещина змеилась по полу через кучу пепла, что осталась от Джамбаттиста, взбиралась на стены, замыкалась на потолке и ширилась, стремительно ширилась.

Штормовой ветер вперемешку с мальстримами ливня ворвался в зал, срывая огонь с факелов, ослепляя и без того ослепленных людей, увлекая опустевший трон хозяина в гущу молодых Колонна.

Плотина, отделявшая ров с кольями и собаками от Тибра, уже давно рухнула. Вонючие струи великой римской клоаки кружили вокруг цитадели, вырвавшись из каменного ложа. Склоны холма поползли неопрятными пластами глиняной лавы. Цитадель вздрогнула, как торпедированный корабль, и начала тонуть. Северо-восточная часть – нос корабля, юго-западная – корма корабля. А капитан корабля в астрале.

В трезвом уме и здравой памяти продолжали находиться шестеро – Карл, Жануарий и швейцарцы. Хотя голосили и они.

Д'Эмбекур и герольд провалились вниз вместе с куском пола – оказывается, всё время переговоров они простояли на замаскированном каменном мешке.

Один работающий факел Карлу всё-таки достался, и граф, присвечивая им, вывел своих людей прочь из зала, на лестницу. Двух Колонна, которые оказались на их тонущей половине, зарубили швейцарцы, потеряв одного своего, а ещё двух, попытавшихся перепрыгнуть трещину, прибрало Провидение. Колонна очень хотели зарубить Карла. Да вот не судьба.

Лестница, совсем недавно приводящая на первый этаж, теперь вела под воду. Пол под ногами продолжал крениться и дрейфовать на юго-запад со скоростью семь узлов. Бурая жижа лизнула сапоги Карла.

Другого выхода не было. Справа находилась глухая стена. Сверху – потолок. Архитектура цитадели была рассчитана на то, чтобы превзойти в подлости любого подлеца, а не на то, чтобы разъезжать по периметру замка на трехколесном велосипеде.

– Что будем делать!!!??? – спросил Карл у Жануария.

– Не знаю!!!!!! – честно признался тот.

На это Карл не рассчитывал. Тоже мне чудотворец. Держаться на ногах было почти невозможно. Вода доходила графу до колен.

Всех спасла святая простота одного швейцарца, который догадался проверить стену, сложенную из метровых кирпичей, на прочность. Он подошел и двинул в неё, как тараном, рукоятью меча, схватившись за лезвие руками в незаточенной первой трети.

Кирпич подался. На толщину лезвия приблизительно. Но всё равно – тут уж все выместили на кирпиче свои неотмщенные эдипальность, и доэдипальность, и родовые травмы, и выразили со-чувствование мировой трагедии, и изъявили волю-свершиться, и только Жануарий бездействовал, потому что в толчее возле кирпича ему не нашлось места.

Жануарий изучал свои ладони, с которых эссенция мирового потопа смыла стигматы веры, подлинные, не акварельные стигматы. Жануарий плохо понимал причину этой перемены. А когда понял, то не знал, возрадоваться ему или взвыть.

Смекнув, что плыть сейчас придется далеко, Жануарий снял с шеи заветный ключик и отомкнул замок на своей сорокафутовой цепи. Грохот сброшенных оков растворился в громокипении стихий.

Вместе с вылетевшим кирпичом рухнула вся стена. В воде меньше чувствуется боль и действует солидная сила Архимеда. Воды было уже по подбородок и каменюки, простучавшие швейцарцам по ногам, показались пенопластовыми.

Все охрипли и сорвали голос. Поэтому "Боже, помоги!" каждый попросил в сердце своём, и они поплыли.

***

От самого Арля Лодовико Скарампо ездил Карлу по ушам страшилками о дерзких и стремительных, что твой мистраль, берберских пиратах. Стоит, дескать, кораблю отстать от конвоя на пару-тройку морских лиг, и берберские атаманы сразу видят это в своих колдовских хрустальных шарах. Словно из-под воды появляются их неуловимые фелюки, абордажные кошки со всех сторон впиваются в борта корабля, короткая, безнадежная схватка – и всё кончено. Пустой "купец" болтается на волнах с вывернутыми карманами, а берберы делят награбленное путем жеребьевки и поножовщины. Разумеется, шансы выжить имеют только женщины и мальчики. Женщин можно продать в работный дом (до гарема надо ещё дослужиться), а мальчиков – в янычары.

Хуже берберских пиратов только дзапарские, с которыми родственники Скарампо встречались в генуэзских факториях, разбросанных по скалистым утесам Краймении. Ухватки этих бритоголовых бестий близки к берберским, но отвага несравненно выше и вообще превосходит пределы мыслимого. В позапрошлом году на неприступные бастионы Кафы был совершен дерзкий налет. Семьдесят дзапарских фелюк ворвались в гавань на крыльях злого декабрьского Зефира, скрытые круговертью мокрого снега, закутанные в саван сумерек. Вооруженные отменными ручными кулевринами, пиками и кривыми мечами на манер турецких, дзапары истребили честных бизнесменов, менеджеров живого товара, згвалтувалы их жен и дщерей, освободили своих, заточенных в трюмы галеотов и уже приготовленных к отправке в Синоп. Затем были опустошены продовольственные магазины, арсеналы, конюшни и казначейство. В заключение служили молебствие по случаю дарованной победы; дзапары, кто бы мог подумать, веруют в Святую Троицу.

Когда из Сугдеи пришел объединенный турецко-генуэзский флот и окружил гавань Кафы тройным кольцом, разбойники смеялись в усы, а после залезли на трофейных коней и были таковы. Пятьдесят дзапарских смертников, оставленных прикрывать отступление, держались в городе три дня. Двоюродный племянник Скарампо видел порубанные тела исполинов. В каждом семь футов росту, триста фунтов весу, перед боем каждый воин вливает в себя жбан мухоморового дурман-отвара, который они любовно именуют "сомиком" или "хомкой". В бой дзапары ходят босые, голые по пояс, татуированные изображением крылатого диска, троезубой молнии и печальной птицы чайки.

Двоюродный племянник Скарампо, к слову сказать, подающий надежды поэт в духе dolce stil nuovo , обладает весьма продвинутыми познаниями обычаев диковинных племен. Из общения со славянскими наложницами, а равно и индийскими купцами, он вынес для себя много нового. Он установил, что древние обитатели Египта со всей определенностью ведут своё родословие от дзапаров. В пользу этого свидетельствует...

– Ну и что? – спросил Карл, когда смачные детали пиратского быта иссякли и Скарампо перешел к этнографии и сравнительной культурологии. – Какие выводы, адмирал?

Их галера шла открытым морем. Со стороны Африки рассказу Скарампо вторил подозрительный суховей. Смеркалось. Карл уже давно обнаружил, что мичман у Скарампо оказался не в меру усердным и галера оставила конвой далеко позади.

Будто за его плечом стоял секретарь, жадно ловящий каждое новое слово мэтра румбов, мастера брамселей, заклинателя брандскугелей, Скарампо изрек:

– Море не прощает беспечности. Вот в чём вывод.

– В таком случае надо притормозить, – заметил граф. – Неровен час, злой Зефир принесет на своих крыльях фелюки берберов, а мы в одиночестве.

– Ерунда, – поморщился Скарампо. – Сразу видно – Вы не моряк. Мы же вырвались вперед, а не отстали. Стоит им ввязаться в схватку с нами, как мы остановимся, нас нагонят десятки наших кораблей. И тогда берберы обречены.

Карлу показалось, что он видит на горизонте несколько крошечных белых треугольничков. Паруса берберских фелюк?

– Я бы всё-таки приказал мичману попридержать гребцов.

– Синьор, Вам должно быть известно, что на корабле всё решает его капитан.

– На корабле – капитан, а в походе – я. Ваш корабль в походе. Значит решаю я.

– Синьор, из-за Ваших решений я уже потерял жемчужину генуэзского флота.

Карл сморгнул. Треугольнички исчезли, но через секунду появились вновь. Теперь паруса казались красными и квадратными.

– Древесину надо закупать в нашей Фландрии, а не в вашей Далмации.

– В инженерном деле надо что-то смыслить, синьор. Арльские подъёмники были рассчитаны на двухпудовые бомбарды, а Вы изволили привесить пятипудовую.

У Карла побелел кончик носа. Верный признак того, что вся дурная кровь ударила в мозги.

На чем бы сошлись в итоге – никто не знает. Но тут из карловой каюты выкарабкался Луи и осведомился у графа, не вскрыть ли его салад свиным салом, а то он, кажется, начал быстро ржаветь от морской свежести. Карл сорвал злость на Луи.

В тот раз всё обошлось. И для Скарампо (которому Карл всё-таки не расквасил морду и даже не нахамил), и для галеры (берберские пираты, а это были действительно они, в последний момент отказались от нападения из-за непредставительности цели – галера была боевой, значит золота и женщин не везла). Но злопамятный Карл ничего не забыл.

Стоило галере бросить якорь у пристани, Карл первым сбежал по трепещущим сходням и стал подкарауливать Скарампо. Адмирал появился довольно быстро – одетый во всё чистенькое, наконец-то без кирасы и без морских ботфортов, белесых от соли.

Карл подождал когда Скарампо сойдет на берег, перегородил ему дорогу и крепко схватил за руку повыше локтя.

– Постойте. У меня к Вам дело.

– Я весь вниманье, – вздохнул Скарампо.

– Помните наш разговор о пиратах?

Скарампо нахмурился.

– Да, конечно.

– Отлично. Сейчас мы находимся на твердой земле, на которой я ещё большая шишка, чем Вы на своём корабле. И я назначаю Вам почетную, ответственную миссию. Эскадра под Вашим началом будет сторожить гавань Остии до тех пор, пока мы не покинем город. Я не могу допустить, чтобы наши транспортные суда среди ночи были сожжены берберами или, пуще того, дзапарами.

– Но помилуйте, какие здесь дзапары...

– Такие же как и в Кафе, – заверил адмирала Карл, подталкивая его обратно к сходням. – Я разрешаю Вам появляться на берегу только в том случае, если Вы получите мое личное приглашение на военный совет. Вы должны быть готовы в любой момент отразить нападение с моря. А я, в свою очередь, гарантирую безопасность генуэзского флота со стороны суши. Это справедливо?

По набережной гуляли расфуфыренные барышни, на кораблях Альфонса Калабрийского капитаны пили шнапс и пиво.

– Это справедливо, – ответил Карл сам себе, не дождавшись от Скарампо ни единого звука. – Адмирал, отнеситесь к моему приказу добросовестно. Иначе я Вас повешу.

Карл отвернулся и пошел прочь.

Так галеры Скарампо стали бессменными морскими часовыми кочующей крестоносной столицы и обымали гавань ладным, красивым полукольцом.

Когда воздух почернел и на мачтах затрещали огоньки святого Эльма, Скарампо не растерялся. Буйство положительных эмоций, спровоцированное появлением Силезио Орсини, как-то само собой растворилось в предожидании неминуемого катаклизма. Канониры, растратившие на салют половину пороха, стараясь замять неловкость, во главе с мичманом гурьбой бросились к Скарампо. "Чего прикажете, чего изволите?"

Адмирал с трудом держался на ногах – так его измотал своим стрекотом ушлый Силезио. Чего бы приказать, чего б изволить?

– Вот что, синьоры... Передайте по кораблям – пусть станут на все якоря, даже на запасные, если такие есть. Потом... Фланговым галерам завести швартовы на берег и закрепиться...

Скарампо пошарил взглядом по берегу.

– ...за что-нибудь крепкое. Лучше всего – за церковные фундаменты. Остальным связаться друг с дружкой. Если под руку попадутся рыбацкие сети – растягивайте их между галерами. А потом – задраить весельные порты, затянуть парусами палубу и ждать, пока всё закончится.

– А может, – робко предложил старший бомбардир, – может было бы разумнее покинуть корабли и переждать ненастье на берегу?

"Было бы разумнее. Да только тогда граф Шароле меня повесит. И тебя, дружок, тоже повесит, можешь не сомневаться", – сочувственно подумал Скарампо. Но авторитет был превыше всего. Скарампо выкатил беньки:

– Что?! А пятьдесят шомполов не хочешь, ш-шкура?!

И всё завертелось-закрутилось, как в геббельсовском ролике о сладостях флотской службы на благо фатерлянда.

***

Как и всякая катастрофа, эта быстро началась и молниеносно завершилась. В семь часов вечера на Остию легли лучи заходящего солнца.

Порт был похож на компостную яму, забитую всем, что пристало компостным ямам, плюс кораблями, кусками кораблей, бочками, распотрошенными останками остийских домов, собаками, овцами, лошадьми, коровами, курами, разбухшими мешками с зерном и людьми, среди которых утопленников и калек, к счастью, оказалось меньше ожидаемого. Всего-то восемнадцать десятков.

По набережной бродили огромные толпы мокрых до нитки оборванцев – рыцари, бароны, лучники, горожане, дамы, клирики и прочие категории населения, которые граф Шароле намеревался выгнать из города взашей.

Силезио был тут как тут. Во время наводнения он получил черепицей по уху, но это никак не сказалось на его ухватках. На одной из улиц Остии, в глиняных заносах, он отыскал распухшие от воды тела своего двоюродного брата из клана Орсини и троих негодяев Колонна. И то, и то другое придало ему сил. Только бы ничего не случилось с Джакопо!

Мошна Силезио трещала от золота. Уж чего он не забыл – так это заявиться к бургундскому казначею с безбожным "три сотни и полсотни за добрую весть" на устах. В толпе он углядел толстого юношу в рясе, с большой деревянной коробкой на груди, и, растолкав локтями возмущенно закудахтавших гольштинских богомолок, быстро подскочил к нему.

– Почём грехи ноне? – осведомился Силезио.

Юноша поспешно раскрыл коробку. Большинство индульгенций превратилось в негодящую кашу. Значит, доход с оставшихся должен покрыть все потери.

– Убийство – двенадцать гроссов, простое прелюбодеяние – восемь, – со значением сказал юноша и выжидательно посмотрел на Силезио.

– Дальше, дальше, – нетерпеливо потребовал тот.

– Содомский грех, скотоложество, кровосмесительная связь – шестнадцать.

– За все скопом?

– За каждое. Была одна на все смертные грехи, освященная кроме как в Риме ещё в Боббио, Сантьяго и Клюни. Но её вчера приобрел синьор кардинал.

– Приобрел – и нечего вспоминать, – резонно отрезал Силезио. – А есть что, скажи, на Иудин грех?

– На предательство больше всего. По сорок турских ливров.

– Да я за такие деньги сам её нарисую! – вспылил для виду Силезио, хотя знал – подделывать святые бумаги нельзя, тогда точно попадешь в пеклище.

– Ходовой товар всегда дорого стоит, – юноша оставался невозмутим. – Но по случаю победы над турками пусть будет тридцать пять.

– Они у тебя все скисли, – Силезио поморщился.

– Какие скисли, какие нет, – юноша любовно вынул пачку слипшихся индульгенций и начал раскладывать их на откинутой крышке ящика. – Вот эти, например, вовсе сухие, у этой только уголок задет...

– Ладно. Давай две содомских, две на убийство и две на иудин грех, – сегодня Силезио был в ударе. – Это на французские деньги будет... двадцать два золотых экю.

Юноша пересчитал и аж затрясся от негодования.

– Побойтесь Бога, синьор, это сорок! Со-рок!

– У тебя курс старый, дружок, – задушевно уверил его Силезио. – Сейчас экю вверх прет. Все молятся на французов! В Генуе и Венеции купцы ждут новых концессий на турецком взморье. Завтра мои двадцать будут как раньше шестьдесят. Я ещё тебе одолжение делаю.

Торговец поджал губы.

– Не пойдет.

– Да ты спятил! Здесь папа будет через час, а он известный добряк. Пойдет рукою помавать и отпускать всем направо и налево, задаром! Ты до зимы свои бумажки не пристроишь!

– Вот Вам папа и отпустит.

– Мне-то отпустит, а друзьям... – Силезио вздохнул. – Далеко мои друзья...

Врал Силезио вдохновенно – "друзья" находились в папском эскорте и в настоящий момент месили грязюку на подступах к Остии.

Юноша припомнил рассказы об эпилептических припадках доброты, которые действительно иногда наваливались на Каликста. Может, рыжий пройдоха в чём-то прав. Тем более он всё равно с самого начала удвоил все расценки сравнительно с эталонной "Таксой святой апостольской канцелярии".

– Тридцать пять.

– Двадцать восемь.

– Тридцать три.

– Что ж, число весьма совершенное, – развел руками Силезио и отвалил торговцу по счету, замешав среди прочих монет две фальшивые, которые уже неделю не знал куда сбагрить.

Юноша начал брать монеты на зуб, но внезапно охладел к этой процедуре. До фальшивок он так и не добрался.

Силезио аккуратно спрятал добычу на груди и вновь растворился в толпе.

Среди людей, барахтавшихся в растянутых между галерами сетях, был и Карл, граф Шароле.

Он окоченел и обессилел. Вылавливать его пришлось баграми. Оказавшись на борту галеры, Карл обвел тяжелым взглядом всё, что осталось от Остии. Осталась приблизительно половина.

Бравый Скарампо умудрился не потерять ни одной галеры, но все они были сильно побиты сорванными с якорей транспортными кораблями и другим тяжелым деревянным мусором, на котором копошились люди-муравьи, люди-божьи-коровки и люди-муравьиные-львы. Парусников потеряли восемь штук утопленными и под два десятка разбросанными по отмелям. Что произошло бы, не прикажи Скарампо галерам собраться в одно огромное боновое заграждение, представить было вовсе не трудно.

Неуправляемый парусный флот унесло бы в открытое море. Вместе с ним – сотни людей, тысячи бочек провианта, пороха, вина, масла, скотину и амуницию. Сам Карл сейчас лежал бы на дне морском в нескольких милях от берега. То, что случилось – печально. Но то, что могло случиться, обратилось бы явленным Бедламом.

Адмирала, Жануария и Луи Карл увидел на соседней галере. Все трое выглядывали графа в противоположной стороне.

"Эге-гей!" – хотел выкрикнуть Карл, но вышло только сиплое "кукареку".

Среди неизвестных грандиозного уравнения "Кому же не повезло" пока что числились д'Эмбекур, барон де Монтегю, телохранители Карла, Один Очень Важный Человек, Гуго Плантагенет, Альфонс Калабрийский, Томас Ротерхем и немецкий епископ.

Матросы, когда Карл появился на их галере, засуетились и подобрали из воды бургундский штандарт. (Уж чего-чего, а этого добра было много – каждый бургундский рыцарь-banneret кроме личного знамени взял с собой ещё национальный флаг.) Вскоре обвислое полотнище вознеслось над палубой на длинном весле.

"Граф Шароле жив! Бургунд с нами! Шароле! Карл! Жив! Шароле! Жив! Карл! С нами!" – покатилось над гаванью, перебросилось на пристань и отозвалось стократно усиленным "Бургундия!", тысячекратным "Многие лета!"

Карл и не подозревал, что его так любят. Этого он уже не мог выдержать. Карл упал на спину и молниеносно уснул, как отшельник в раковине, затопленной шумом прибоя.

***

август, 18

Начало дня было камерным и секретным. Присутствовали: Его Святейшество Каликст III, кондотьер Джакопо Пиччинино, граф Шароле и секретарь папы в качестве историографа и переводчика.

– Знакомьтесь, граф. Синьор Джакопо, отличный солдат, человек удивительной судьбы.

Карл кивнул и едва заметно облизнулся. На губах ещё не успел рассосаться вкус шершавой кожи Каликста – от целования папской руки уклониться он не имел права. Карл чувствовал себя неважно – ныли плечи и поясница, голова соображала раз на три. Вчерашний день рассыпался на отдельные картинки, на карты, которые плохо держались в одной колоде.

Лицом Джакопо был столь благообразен и породист, что Карл сразу же безошибочно распознал в нем прохиндея. О возрасте внешность Джакопо сообщала информацию самую расплывчатую – не младше тридцати, не старше пятидесяти. Несмотря на вчерашний потоп, который разгромил папский поезд почище Остии, волосы Джакопо были до блеска вымыты, надушены, расчесаны ровными прядями, каждая с серебряной проволочкой ранней седины, и тяжело ниспадали на широкие плечи. Ничего подобного о солдатской стрижке Карла "подгоршок" сказать было нельзя. Равно как и о ширине плеч. Джакопо так и просился в натурщики на обложку "Первой любови Жюльетты". Карл на обложки не просился, чем и был самодостаточен, неподделен, хорош.

Чтобы произвести на папу правильное впечатление, требовалось ему подыграть.

– Удивительной судьбы? Монсеньор Джакопо летал на Симурге? Или побиваху восьмерых эмиров козьими каштанами?

– Ох-хо-хо, – папа умильно посмеялся.

Джакопо раздраженно скосил рот и быстро вернул его в исходное положение.

– Не вздумайте обидеться, Джакопо. Молодой граф герой вчерашнего дня, а на героев не обижаются! – Каликст погрозил кондотьеру посохом. – А Вы, Карл, могли бы быть пообходительнее со своим единоверцем.

– Я всего лишь не хочу быть скучным, Ваше Святейшество, – Карл поклонился. – Поверьте, меня до глубины души тронула Ваша исчерпывающая, меткая характеристика нашего нового союзника. Сгораю от нетерпения узнать о монсеньоре Джакопо побольше.

– После, после, – отмахнулся Джакопо. Кондотьер обнаружил представительный бархатный баритон, который как нельзя лучше отвечал его внешности.

– Нет, – Карл был непреклонен. – Будьте любезны сейчас.

История Джакопо, самому папе известная не более чем наполовину, была рассказана Карлу со всеми мыслимыми недоговорками, цензурными формулами-обтекателями и купюрами размером в три квадратных смысла.

Карл услышал между слов куда больше, чем обычно – с начала похода его интуиция заметно обострилась. Основное он ухватил на лету, поэтому вопросов Карл задал ровно три, зато по существу.

– А что Орсини?

– Что Орсини? – краешек губ Пиччинино вновь дернулся вниз-вверх, словно резвилась рыбка-акулка.

Папа посмотрел на молодого графа неодобрительно, но с уважением. Карл ещё не отчитывался перед ним по этому поводу. Но о вчерашнем падении Дома Орсини, совершившемся при попытке уронить Дом Колонна, и о дальнейшем падении Дома Колонна под ударами горних сил папа был наслышан от стен, которые имеют не только уши, но и языки. Папа оценил постановку вопроса и ему стало любопытно, как будет выкручиваться Пиччинино. Поэтому он промолчал.

– Я хочу сказать – как же Орсини так неосмотрительно подставились Колонна и отчего Силезио вчера с ними не было?

Об этом Пиччинино ещё не думал. Со вчерашнего вечера, с того самого момента, как он мельком увидел спящего Карла, которого бережно несли улицами Остии в сухую постель, он думал только о том, куда подевалась его застарелая импотенция. А ведь вот уже полдня как от неё не осталось и следа, дорогие мои Марк и Варвара!

Впрочем, он быстро нашел что солгать:

– Силезио порвал со своими родственниками. К тому же Силезио состоит на папской службе.

– Сколько сражений Вы выиграли?

– Его Святейшество говорил же Вам – восемь.

– Много, – сказал Карл будничным тоном и замолчал.

В одном-единственном слове Карла Пиччинино нашел столько сарказма, столько пренебрежения было в графском отказе от расспросов о тяготах и невзгодах, которые претерпел лучший итальянский стратег на полях сражений, что кондотьер тоже молчал и постыдно краснел, судорожно соображая почему же "много", ну почему, чёрт возьми, "много", когда "не может быть!" или, на худой конец – "ого!"

***

Днем было награждение героев, отпущение грехов, благословение паладинов.

В глазах рябило от обилия людей, собравшихся по папскому зову в единственном целехоньком здании Остии – римском театре. Эта античная диковина, которую местные жители использовали как рынок, была дочиста отмыта ураганным ливнем от ветхих рыбных палаток и овощных ларьков, и после короткого совещания выбрана для церемонии благословения крестоносцев.

Здесь были все, в том числе и значившиеся в розыске после вчерашнего потопа. Особенно радовало Карла общество д'Эмбекура и барона де Монтегю.

Д'Эмбекур рассказал, что во время падения Дома Колонна он провалился в каменный мешок, но, к счастью, пол каменного мешка провалился тоже и его приняли в свои объятия теплые воды Тибра, которые сладковато припахивали трупами Орсини. "Несмотря на это неудобство", как куртуазно заметил д'Эмбекур, ему удалось остаться в сознании и "перебороть стихию усердием и терпеньем".

У барона была другая история. Он играл с Луи в шахматы. Луи поставил тройную вилку на короля, королеву и ладью. Барон задумался над этой печальной позицией, хотя впору было капитулировать. На дворе уже было черным-черно и бушевало ненастье. Луи извинился и вышел, влекомый естественной потребностью. Прогремел близкий раскат грома. На барона неожиданно снизошло прозрение – конь Луи в действительности не мог поставить никакой вилки, конь этот вообще не имел права на ход, ибо был связан со своим родным королем баронской ладьей.

Барон вскочил с места, чтобы пойти на розыски Луи, когда окно разлетелось вдребезги и к ужасу де Монтегю прямо в комнату ввалился обезумевший конь блед с красными очами. Вслед за конем хлынули потоки воды. Монтегю сам не заметил, как оказался верхом на коне, как судорожно вцепился в его гриву, и они вместе поплыли по затопленным улицам Остии. Они приплыли на второй этаж крепчайшего каменного дома к одной весьма миловидной куртизанке и далее – обрыв, андреевские кресты, пленка "Свема", "Мосфильм", тысяча затертый год. В одиннадцать часов утра барон проснулся во влажной постели на всё том же втором этаже всё того же дома, конь блед лежал с ним рядом, а куртизанки след простыл. "Конь всё-таки взял королеву, помиловав короля и ладью. Так, монсеньор?" – подмигнул Карл барону. Ответа он не расслышал, потому что на сцену вышел папа со свитой и экзальтированные португальцы запели открытыми, мужественными голосами. А прочие крестоносцы ударили в щиты.

В первый раз со дня приезда папских легатов в Дижон Карлу стало совестно до скулосведения. Неужели он собирался отказаться от крестового похода? Он, Карл, кость герцога Иоанна, прозванного Бесстрашным за плевок в глаза турецкому султану, сидел бы сейчас дома, в мрачном замке среди болот и деревень Шароле? И пропустил бы это великолепие?

Сорок тысяч людей рыдали вместе с Карлом.

Потом посыпались восхитительные, воодушевляющие сообщения.

Жермон д'Авье, гроссмейстер рыцарей-госпитальеров, хозяин Родоса, прислал любезное приглашение европейскому рыцарству использовать подвластный ему остров в качестве плацдарма для вторжения в Порту.

Папа официально подарил Константинополь и всю Малую Азию участникам похода, а Карлу лично вручил символический венец императора ромеев. (Когда Карл был мал и несчастен, он думал вот о чём: если разразится чума и унесет всех, кроме него, или гигантская волна перебежит через все страны, лежащие между Бургундией и морем, и на своём пути назад из Дижона захватит всех, кроме него (и мамки Валенсии), унесет их всех за горизонт, вот тогда и можно будет смело короноваться.)

И главное, главное! Синьор Джакопо Пиччинино любезно согласился разделить с графом Шароле бремя ответственности за судьбы крестоносной миссии. Теперь у паладинов не один, а целых два генерала!

ТРАВЕРЗ МЫСА СПАРТИВЕНТО

август, 21

"Милая Соль! Только что проплыли или, как говорит адмирал Скарампо, "прошли" пролив между Сицилией и Италией. Сицилия, как я узнал из Брокара, называется так от Сциллы – чудовища, что, вкупе с Харибдой, было обезглавлено Улиссом. Но почему тогда Италия не называется Хрибдой или Грибдой? Пиччинино остался к моей шутке (которую я считаю вполне удачной) холоден и, судя по всему, был ею разозлен. Виду, однако, старается не подавать – я, всё-таки, почти герцог (отец! читая это глазами своих порученцев, верь в мою искреннюю сыновнюю любовь), а он – всего лишь сын бесславного кондотьера.

Море похоже на тебя, нет, ты прекраснее. Карл."

КАНДИЯ

август, 28

Кандия. В имени острова брезжило что-то ботаническое. Кандия – это, кажется, растение, похожее на маргаритку или на простой ползучий вьюнок – Кандия обыкновенная. Ещё оно намекало на песью голову в шипастом ошейнике – слышалось в нем что-то вроде canis fidelis . Ещё – шкандаль, как выражались некогда мещане, будто только что из французской галантереи. "Шкан-д'аль", – шлепали о борт волны.

Джакопо Пиччинино и Карл стояли на палубе. Мысли Карла блуждали: так далеко от мамы-папы он ещё никогда не забирался, причем чем дальше – тем неинтереснее. Мысли Пиччинино путались: Силезио, по его настоятельному настоянию, остался в Остии, и Пиччинино пытался понять, хорошо это или плохо. Хорошо, потому что нельзя всё время есть одно мороженное крем-брюле – гибкий стан Силезио ему приелся. Плохо, потому что лучше есть мороженное крем-брюле, чем перебиваться с вареной чечевицы на соленую рыбу. Впрочем, всегда оставались какие-то надежды. В конце-концов, общество графа Шароле его вдохновляло безотносительно, просто так.

Сразу вслед за отплытием из Остии за Джакопо вдруг стало водиться отвратительное дело – разговаривая с графом, он начал проглатывать слоги, буквы и диакритические знаки. Наверное, чтобы подчеркнуть, что слово, фраза проговаривались на всякий лад несчетное число раз (версия Карла). Что за чёрт? Волнуюсь? Осложнение проклятой болезни? (версия Пиччинино).

"Не мене-м-рижды ясещал эту-ндию" ("Не менее чем трижды я посещал эту Кандию"), – сообщил Карлу Пиччинино. "Чего?" – рассеяно переспросил Карл. Он уже привык к говорку своего нового компаньона, но всё ещё не привык, что должен принимать его как так и надо. Карл злился на Пиччинино – там, где на самом деле был избыток вербальных соков и чуть-чуть кокетства, Карлу виделось чистое издевательство. "Неужели нельзя говорить, чтобы, блядь, было понятно? Он же говорил нормально, в Остии по крайней мере", – негодовал Карл наедине с Луи.

– Ну на-ко-нец-то, Кан-ди-я! – повторил Пиччинино, прилежно артикулируя, когда они вошли в гавань – молочно-молочную, стылую, сонную, скрытую облаками, словно сидерический месяц календарным. Пиччинино сам был не в восторге от своего фасон де парле . В этой связи он был настроен серьезно работать над своей дикцией.

– Причаливаем не мешкая, – приказал Карл в надежде, что Пиччинино засуетится и ускачет к адмиралу Скарампо поучаствовать в руководстве высадкой на правах шестой няньки. Общество кондотьера ему прямо-таки осточертело.

Уста Пиччинино тронула снисходительная тень – это долбленые лодки "причаливают". Красивый, новый корабль не причаливает, а швартуется. Но поправить графа он не решился. Так даже лучше. Ему так даже больше нравится. Общество Карла Пиччинино не надоедало никогда.

Вскоре передовой отряд с Карлом во главе зашагал к крепости, нахлобученной, словно сан-бенито на плешивую голову, на ближайший к пристани утес. Полчаса они ревели, улюлюкали, заклинали хозяев крепости отпереть, матюгались, строили предположения, почему не отпирают и кто не отпирает, кое-кто начал исподтишка хавать свои заначки прямо у главных ворот. Ещё полчаса делали то же, но тише – крикуны ссадили глотки, Пиччинино устал трубить в особый, наподобие охотничьего, рожок, всё, что было по карманам, съели. Крепость помалкивала. Мысль о штурме Карл отбросил как несвоевременную, аналогию с сан-бенито – как несостоятельную, воспоминание о стоянии подле резиденции семьи Колонна – как совершенно неподходящее к случаю. Хотелось кушать.

Посовещавшись с самим собой, Карл принял решение направиться в деревню, которая чадила поодаль. Спутники Карла неохотно подчинились, погавкав напоследок и пошвыряв в ворота камнями. Оттуда, как бы в ответ, потянуло не то чтобы дерьмом, но неубранным хлевом. Полчаса спустя воинство Христово не солоно хлебавши достигло деревни.

– Кто хозяин этого строения? – официально поинтересовался Пиччинино у первой встречной с кувшином и в национальном костюме (передник из суровой ткани, белая блуза, отделанная позументом, свободного фасона юбочка, туфли со стоптанными задниками). Пиччинино указывал в сторону крепости.

Встречная с испанским носом, тяжелой косой через плечо да на грудь и замечательными белыми руками без перстней, которые, по уверениям Луи, очевидно (Луи: "это сразу видно") отродясь не держали ничего кроме понятно чего, задумалась, поставила кувшин на пол, почесала икру правой ноги большим пальцем левой, закусила губу и сказала: "Я хозяйка, а что?".

Впечатлённый Пиччинино обернулся к Карлу и, на этот раз без всяких проглатываний, сказал: "Это она, граф". Вот тут-то Карлу стало интересно.

– Вы? – переспросил он, выступая вперед.

– Я, да. Я – хозяйка, а мой муж – хозяин. Мы просто живем в деревне, оттуда к морю ближе, можно купаться. Но бумаги у нас в порядке, если это Вас интересует.

Карл отмахнулся – дескать, не интересует.

– Карл, граф, – представился он и поцеловал женщине ручку. – Кажется, я Вас где-то видел...

– Гибор, – представилась женщина.

***

При Гибор состоял муж, заодно также кузен, приятель, любовник и зеркало – некто Гвискар, представлявшийся то так, то сяк, смотря по настроению и казавшийся поочередно то первым, то вторым, то пятым. "Это Гвискар", – отрекомендовала его Гибор, обезоружив Карла невозможностью присовокупить к этому хоть какой-нибудь титул.

Хозяева кандийской крепости занимали добротный дом с плоской крышей, который рядом с глинобитными паучатниками селян стоял не менее чем Тадж-Махалом. Они оба вполне могли бы зваться через -де-: Гибор-де-владелица-замка-на-утесе, Гвискар-де-муж.

Гвискар сидел на высоком табурете перед домом. Перед ним стоял длинный столярный верстак, на котором были расставлены горшочки с клеем и разложены мотки бечевы, клещи, ножи, небольшая пила и маленький топор, дюжина гусей, две дюжины чаек (все птицы – мертвые и частично ощипанные), несколько листов бумаги с рисунками и ворох разнодлинных реек. Гвискар методично выдергивал из крыла ближайшего гуся длинные маховые перья, осматривал каждое сквозь выпуклое стекло и, что больше всего удивило Карла, выбрасывал себе под ноги. Только теперь граф обратил внимание, что втоптанными в пыль перьями устланы все подходы к дому.

Когда Гибор представляла Карла Гвискару, тот даже не подумал прервать свои медитации. Гвискар сосредоточенно нахмурился, подул на очередное перо и процедил что-то далекое от куртуазного идеала. Карлу послышалось: "Нет, этот нам тоже не подойдет". "Почему "этот", если перо – "оно", "это"?" – озадачился Карл.

Ссориться с грубияном графу Шароле было не с руки – после Остии ему хотелось передохнуть от яростных порывов собственной воли. Карл сделал вид, что Гвискара не заметил и прошел мимо него в дом. Но в сумраке коридора не удержался и, обернувшись к Гибор, спросил:

– Чем это занят Ваш муж?

– Мастерит крылья.

– Он инженер? – это новомодное итальянское словцо Карл перенял у Скарампо и теперь наконец-то дождался возможности ввернуть его в непринужденной обстановке. Желание покрасоваться было столь сильно, что вся соль эпизода прошла мимо Карла: сидит какой-то мастак и делает крылья, чтоб летать, л-е-т-а-т-ь.

– Нет, куда ему! – Гибор хохотнула. – Обычно его и гвоздь забить не упросишь.

– Забавно. Что ж ему так приспичило – даже на живого графа поглядеть не соизволил.

– Он не сноб.

И всё. Чувствовалось, что тема "Чудачества моего мужа" Гибор тяготит. Карл решил не настаивать и на мягких лапах увести разговор куда-нибудь подальше.

Они достигли балкона и устроились в плетеных креслах.

Карл покачал головой:

– Я тоже не сноб и титулы меня не возбуждают. И всё-таки интересно, кто владел этой крепостью прежде. Барон? Дож? Султан? Сейчас, положим, времена либеральные. Но ведь раньше без титула такие цитадели можно было строить разве что из песка?

– Знаете, граф, – улыбнулась Гибор, – я толком не знаю. Покупкой этих владений занимался мой муж. Кажется, прежним владельцем был один араб из Гранады. Гвискар когда-то оставил его в живых, хотя это было нехорошо и даже подло, потому что у него был договор со своим синьором, что араба нужно убить. Гвискар согласился, в конце концов нет людей совершенно честных и совершенно бескорыстных, в общем Гвискар его пощадил и араб передал нам право владения этой землей и этой крепостью. В благодарность.

– Значит, это арабская крепость? – оживился Карл.

– Не уверена. Хотите, спросим Гвискара. Позвать?

– Н-нет. Может, лучше сходим сейчас туда, посмотрим? Оттуда, наверное, хороший вид?

– Не к спеху. То, что там можно увидеть сегодня, можно будет увидеть и завтра. Там не прибрано. Мне там надоело.

– Надоело – значит там, верно, есть чему надоесть, – не унимался Карл, лихорадочно пытаясь сообразить, определиться, действительно ли ему так хочется посетить крепость, у ворот которой он сегодня едва не получил солнечный удар, не оглох и не упал в голодный обморок. Или же крепость вызрела в марианских глубинах его бессознательного исключительно как предлог, хотя это и аморально – волочиться за хозяйками крепостей и чужими женами.

Однако не успел он во второй раз пообедать, как его сморил сон. Сон продолжался до следующего утра и все вызревшие втуне тактики обольщения пошли прахом. Проснувшись, Карл решил, что дивный восемнадцатичасовый сон есть перст Провидения, которое во что бы то ни стало оберегает его от нарушения обета.

***

август, 29

"Милая Соль!

Наскучить может лишь то, что некогда было мило. Следовательно, и поход, и ты. Надеюсь, этого не произойдет. Люблю тебя, приеду. Карл."

Гибор несколько раз перечитала письмо, готовое к отправке.

– А что, Соль – это Ваша жена?

– Да.

– А что, Соль – это её так действительно зовут?

– М-да, – снова согласился Карл, заготовивший ещё десяток подобных ответов на подобные же вопросы. А она женщина? М-да. А она в Дижоне? М-да. А она, наверное, Вам изменяет? М-да, это уж точно м-да. Однако на этом вопросы окончились.

– Пожалуй, я покажу Вам крепость, – и, глядя в ясны очи графа Шароле, округлившиеся до двух циферблатов, которым её руке лишь оставалось дорисовать стрелки, назначив точное время экскурсии, добавила:

– Через полчаса. Если, конечно, Вы исполните одну маленькую просьбу. Но сначала расскажите мне побольше о Соль.

Не слишком внимательный Карл пропустил настораживающую "маленькую просьбу" мимо ушей. Он на лету подхватил письмо, которое Гибор парашютно уронила над столом, прихлопнул его пресс-папье и только затем начал:

– Я пишу Соль замечательные письма, а она шлет мне в ответ игральные карты – сегодня валет пик, вчера семерка бубен. По-моему, она не умеет писать. Не исключаю – читать. Её волосы – полмира, ноготь на мизинце совершенно бел, на кистях у неё гранатовые браслеты – кандалы куртуазии, как она привыкла шутить. Жаль, что при крещении была она наречена Изабеллою. Я зову её Соль, потому что "Тристан и Изольда". Будь я царем Шоло, я бы держал у себя сотню таких плюс дев без числа. Будь я моим отцом, я сам бы женился на невестке и выставил сыну болт. Будь я королем Людовиком, я бы испепелил Бургундию только ради того, чтобы отвесить изменнице хорошую оплеуху. Будь я Изабеллою, я продался бы на невольничьем рынке в Каире, на вырученные средства купил полмира, а на подвластных землях учредил бы культ своих волос. Я достаточно внятен?

– Достаточно, – Гибор скинула платье и осталась без него.

Хотя к этому шло не первый час, Карл почувствовал себя неуютно.

– Понимаете, Гибор... Вы привлекательная, обаятельная, Вы в моём вкусе. У Вас тонкая шея, правильные формы, и хотя Вы замужем... даже не поэтому, чёрт, Вы понимаете, Гибор, но... я связан... обетом... не прикасаться к женщине до окончания похода. Я имею в виду не прикасаться сексуально.

– Я понимаю. Ну и что?

– Ну Вы же разделись... – озадаченно возразил Карл. Он опасался, что если Гибор простоит перед ним натурщицей ещё две-три минуты, все обеты пойдут в задницу, несмотря на протекцию Провидения.

Однако же Гибор не выглядела сконфуженной. Последние слова Карла не расстроили и, кажется, даже не удивили её. Одеваться она тоже не стала.

– Видите ли, граф. Вы несколько поторопились, – начала пояснения Гибор. – Я как раз хотела обратиться к Вам с просьбой, о которой шла речь. Но для того, чтобы просьба прозвучала убедительней, я решила... в общем, я не думала, что мое тело Вас так смутит.

– Какая... что за просьба? – спросил Карл, запинаясь и отводя взгляд к окну.

– Мне нужно Ваше семя.

– Зачччччем?

– Я... Вы не подумайте, мне не ворожить, просто... дело в том, что нужно изготовить одно снадобье... – пояснила Гибор.

– А что Ваш муж, Гвискар... Он разве не годится?

– Нет, – отрезала Гибор и протянула Карлу аптечного вида склянку с мерной шкалой на боку. – И Вам совершенно не нужно будет ко мне прикасаться, – успокаивающе продолжила Гибор. – Я даже могу одеться, если Вам будет угодно.

– Да, так, пожалуй, будет лучше. Наверное, даже лучше, чтобы Вы вышли, – сказал Карл, не веря собственным ушам и дивясь собственной сговорчивости.

– А потом я покажу Вам крепость.

***

"Милая Соль!

Сейчас я в Кандии – никчемнейшем из мест. Представь, наша бургундская карака, которую в Остии презревали английцы, обзывая лоханью, а генуэзцы открыто не считали за корабль, прибыла сюда первой, обойдя не менее чем на три дня пересмешников. Ощущение такое, будто явился на обед, когда ещё не начали накрывать на стол. Впрочем, ещё худшее. Наши союзники до сих пор не прибыли и мне начинает казаться, будто мы, чересчур поспешая к горячему, заехали не в тот двор. Пиччинино, чувствую, озабочен тем же – мы оба не можем взять в толк, где затерялись компаньоны, хотя продолжаем притворяться победителями ристалищ, на три круга обогнавшими кляч с подрезанными бабками. В шторм я не верю, как и в налет берберских пиратов. Кто-нибудь, спасаясь бегством, непременно зашел бы в кандийскую гавань зализывать раны. Команда и солдаты слоняются по берегу, в то время как я пишу тебе, Соль. Здешний синьор Гвискар и его супруга Гибор оказались на редкость образованными, милыми, хотя и со странностями. Будь ты на моём месте, ты изменила бы мне с ним или с ней. (Шучу.) Впору спросить, чем же занят я, в то время как воздерживаюсь от того и другого? На это сложно дать вразумительный ответ. Карл."

***

Осмотр крепости – самой единственной из местных достопримечательностей – был приурочен к окончанию сиесты, которую в Кандии не справляли. Гвискар, Гибор и Карл взобрались кратчайшей тропкой к основанию крепостных стен и Гвискар засвистел условным соловьем.

Со стены сбросили веревочную лестницу, по которой Гвискар, проявив неожиданную прыть, взобрался наверх. Через некоторое время ворота распахнулись. Карлу было дозволено войти, церемонно ведя под руку – почти как когда-то Като – Гибор. Правда, чувственная улыбка Гибор не могла бы украшать Като даже в самых распущенных её фантазиях. В ноздри ударил резкий, гнилой запах испражнений. "Что за скотный двор!" – недоумевал почти вслух (полушёпотом) граф Шароле.

– Ну и вонища! – сказал Гвискар неожиданно гордо.

– Вонища как вонища. Обычная, – пожала плечами Гибор, забавляясь ключиком на ленте.

Внутренний двор был покрыт, словно бы коростой, толстым слоем навоза. Нечто похожее можно видеть у моря – водоросли, выброшенные штормом, поджариваются на солнце и дня через три спекаются в корку. Несколько мужчин (их лица показались Карлу знакомыми – наверное, из деревни) убирали двор при помощи метл, совков и корзин. В корзинах навоз выносили куда-то за пределы видимости (за угол, на поля?). Неповоротливость и нечистоплотные повадки работающих – вся одежда в навозе, босые грязные ноги, что-то всё время жуют – оставили Карла равнодушным. Вот уж чего-чего, а нечистоплотных повадок он со дня отбытия из стерильного с сугубо медиевистской точки зрения Дижона навидался. Нижние окна выходящих во внутренний двор строений были старательно занавешены.

Карл огляделся. Он любил высокие стены. Старую кладку. Тепло, исходящее от камней. Запах цементной пыли, выщербленные, вытертые ногами ступени. Радости ранней урбанистики он предпочитал всякой пришвинской идиллии.

– Гибор, скажите, отчего Вы не живете прямо здесь, разве здесь не хорошо? Если исключить запахи, здесь лучше, чем в деревне.

Живое лицо Гибор обратилось к Карлу и Карлу показалось, что после той аптечной баночки-мензурки в глазах его новой знакомой появились благодарные проблески.

– Мы используем крепость только для хозяйственных нужд, – сказала Гибор так, как будто это было в порядке вещей.

– Что за нужды?

– Разводим, вот, живность. Здесь им прохладней, чем в деревне. Там слишком жарко. Свинья не может нагулять сало, когда ей жарко, – Гибор указала мизинцем на свинью с тициановской истомой в очах. Она лежала в пыли в окружении десятка сосунков.

Впечатлённый Карл внимательно рассмотрел животное. Как бы зевая, свинья отрыла зубастый рот. Может укусить. Они, оказывается, тоже дают молоко.

– А что сало?

– Сало? У нас маленький гешефт насчет этого сала.

– Да ну?

– Да. Видите ли, мы с мужем много путешествовали. Объехали пол-Европы. Бывали во Флоренции. Кутили, пока не прокутили все деньги до последнего флорина.

– И что? – с тревогой спросил Карл, которому нужно было кутить без оглядки и без устали лет десять, чтобы вот так поиздержаться.

– Да ничего. Пришлось завести животных. Мы заготовляем мясо, сало, коптим, продаем. В сентябре приходит корабль и всё забирает. И, между прочим, дают хорошие деньги.

– Помилуйте, Гибор, но неужели...

– Я же говорю, дают хорошие деньги, – серьезно повторила Гибор.

– А в свободное время? Неужели Вам здесь не скучно после Флоренции?

– В свободное время мы занимаемся алхимией, – хохотнула Гибор. – Так что здесь не соскучишься.

Карл не успел уточнить шутит она или нет, хотя после аптечной баночки он почти не сомневался, что шутки в сторону. Художественная резная дверь распахнулась перед ним и Гвискар, с низким поклоном привратника, сказал "пожалуйте-с". Гвискар тоже смотрел на Карла с благодарностью. Но этого Карл уже совсем не мог понять.

***

Жилые покои оказались на удивление устроенными, опрятными и даже благоуханными. Не чувствовалось никаких запахов – даже сырости, хотя в крепости из-за животноводческих нужд было как летом на Сахалине – и уже само это отсутствие можно было назвать ароматом. "Сегодня мы здесь переночуем", – распорядилась Гибор и покладистый Гвискар помчался за свежим бельем. Были распределены комнаты. Одна – Гвискару, одна – Карлу, одна – Гибор. Между комнатами Гибор и Карла – действующая дверь. "Может быть, захочется ночью поболтать", – пояснила Гибор. Потом Гвискар побежал в лагерь с поручением – предупредить, что Карла к ужину не будет.

"Сукин сын, цена дерьмо всем его обетам", – припечатал ревнивый Пиччинино.

***

– Этот ключик на ленте, он откуда?

– Во-он от той комнаты.

– А что там? – сам Карл очень любил темнить и недоговаривать. Когда просто так, чтобы набить себе цену, когда по соображением "государственным", как говаривал Филипп. Но от других требовал жизни в алфавитном духе "Сказал А – скажи Б".

– Просто комната.

– Комната и всё?

Карл приложил ухо к двери. Тихо. По крайней мере, там не языческое капище Большой Свиньи, где круглые сутки справляют визгливые оргии. Может, из-за этой-то комнаты Гибор не пускала его в замок?

– Наверное, здесь Вы занимаетесь алхимией, – предположил Карл.

– Да нет, на Кандии есть места поукромней, – отшутилась Гибор.

– Не верю.

– Тогда милости просим, – ключ провернулся в замке. – Здесь довольно неинтересно.

– Что это?

"Это" было единственным, за что можно было зацепиться взглядом. У окна стояла мраморная тумба, на ней – внушительная серебряная ваза, украшенная крупными, подсвеченными изнутри самих себя опалами. Ваза имела узкое горло и была запечатана сверху промасленной бумагой, словно внутри было варенье.

– Это этрусская ваза, – соврала Гибор.

– А что в ней? Мед? Цукаты? – Карл решил, что раз уж взялся исполнять роль ревизора в этом явлении, так должен исполнять её до победного занавеса.

– Нет. Прах и кости усопшего. Так было принято у моих предков.

– А кто твои предки?

– Они были из Испании.

– Мои тоже из Португалии, – брякнул Карл, но тут же спохватился. – Подожди, а кто усоп-то? Чьи это кости и прах?

– Моего сына.

– Извини.

– Ничего, – сказала Гибор и с её губ вспорхнула довольно неожиданная, искренняя, вдохновенная и легкая улыбка, какие дарят беременные женщины, танцовщицы, имевшие успех, и путешественники, завидевшие вдалеке стены родного города.

***

август, 30

Казалось – Карлу всегда что-нибудь казалось, когда он не мог заснуть – что на Кандии время течет по-другому, что прошло не два дня, но десять, или даже так: тысячелетие уже на исходе, а он не знает об этом.

– Слушай, а сколько мы уже в замке? – взвился Карл и привстал на постели.

– Завтра будет три дня, – сообщила Гибор. – Скучно?

– Да, скучно. И тревожно. Я мечтаю уехать как можно скорей.

Но, – спохватился Карл, – при чем тут "тревожно", "мечтаю"? Союзники ещё не прибыли. Отплывать без них – значит залажать весь Крестовый Поход №10. Наверное, из вежливости нужно было сказать "нет, не скучно" или "нет, просто тревожусь о делах" или уж просто без "мечтаю".

– Мечты будущего Великого герцога Запада рассматриваются в небесной канцелярии вне очереди. Поэтому скатертью дорога, – миролюбиво отозвалась Гибор.

Чего?! Карл ожидал хотя бы вежливого "а может ещё останетесь?", "Вы же сами говорили, что здесь славно" и всё такое. Ах, так?! Карл встал и начал одеваться. Он, конечно, обиделся, хотя сам напросился на скатертью-дорогу.

– Вы куда?

– Проверять боевую готовность своего войска, – Карл натягивает штаны, но попадает задом наперед, чертыхается. – А вдруг союзники уже здесь?

– Ещё нет. Часа через три может поспеют.

– Шутите, конечно.

– Конечно нет, – Гибор возмущенно подернула костлявым плечом.

– Тогда откуда Вам знать?

– У меня связи в небесной канцелярии.

Карл почему-то сразу же поверил и сразу же остыл. Сел.

– И что теперь? Всё равно спать как-то глупо, уже светает.

– Не спорю, – Гибор взбила подушку, прислонила её к стене, чтоб не холодило спину, села. – Давайте поговорим.

– А вдруг Гвискар услышит голоса?

– Ну и что? Он не возражает.

Ответ Гибор обескуражил Карла, к таким мужьям непросто привыкнуть. Не знаешь, как себя вести.

– Тогда давайте поговорим. Только что говорить?

– Я уже придумала, а Вы придумаете в процессе.

– Пускай, Вы начинаете.

– Значит, – Гибор медлит, рассматривая цветочки на простыни, – я расскажу о Вашем приятеле, Джакопо Пиччинино. Вам это пригодится. Недавно он едва не преставился от яда, и преставился бы, если бы не его любовник Силезио и ещё один господин, из падших ангелов, говорить о котором мне, честно говоря, не хочется. Стилет вшит в правый рукав камзола кондотьера Джакопо, отрава спрятана в левом, на крайний случай. Иногда он мечтает о собственном гареме в Дураццо, иногда о славе Македонского. Часто он видит себя конной статуей в окружении фонтанов, голубей, детей, национальных флагов. Как ни странно, он её дождется. Он не возражал бы побывать на Севере во главе отборного отряда, но холода его пугают. Дважды с ним случались эпилептические припадки. На левом плече у него татуировка – дельфинчик, аллегория Силезио, в венце из роз – и надпись: "Навеки". Сейчас он пишет донесение Турке, переписывая целыми абзацами из уже готового отчета Людовику: что, где, скоро ли. В общем, Пиччинино подкуплен и турками, и французами. Вас он боготворит, но на свой манер: "его ягодицы как сахарные головы – белые, строгие, сладкие" и ещё: "вот если бы он кашлял, тогда можно было бы представить, что у него скоротечная чахотка; это очень трогательно". В письмах к Силезио он называет Вас "мальчик-весна".

– Какая гадость, – искренне негодовал Карл. – По-моему, я знаю этого Силезио, – добавил он, чтобы увести разговор подальше от своей персоны.

– Силезио Орсини знаю даже я. Года три назад он вызвал Гвискара на поединок из-за того, что тот отказался одолжить ему пятьдесят флоринов. Силезио воспринял этот отказ как оскорбление святыни, поскольку эти деньги он был намерен пожертвовать на устроение госпиталя.

– И кто победил?

– Гвискар избил Силезио подвернувшейся под руку оглоблей, едва не утопил в выгребной яме, проволок за волосы через весь город и бросил возле крыльца городской ратуши. Бродячие собаки мочились на него, а какой-то мальчик положил ему на лицо околевшую крысу, – пояснила Гибор.

Карл вытаращил глаза – вот, оказывается, какие подвиги известны за бесхарактерным Гвискаром. Оглобля... проволок за волосы... Эпическое преувеличение?

– Ценно и занимательно. Благодарю. Только к чему это Вы всё-таки про Пиччинино? – спросил Карл уже в дверях.

– Я живу на свете сорок девять лет, – пояснила Гибор. – И последние двадцать лет я только и слышу, что о Карле, графе Шароле, единственном, всеми любимом. Отчасти я сама разделяю этот ажиотаж, – обаятельная улыбка, – и хочу, чтобы хорошее продолжалось как можно дольше. Поэтому насчет Пиччинино – имейте в виду. Просто имейте в виду и делайте выводы.

Но Карл не дослушал. Сорок девять лет... последние двадцать лет... но где, где морщины на усталой коже, где седина, мореная хной, где истощенная грудь (она говорила, у неё сын), дряблый живот, целлюлитные бедра и выцветшие губы, где? Сорок девять? Со-рок де-вять? Ещё одно эпическое преувеличение?

– Вы выглядите гораздо моложе, – смешавшись, пробормотал Карл.

Гибор в ночной сорочке с оборчатыми карманами на уровне колен стояла у окна. На горизонте, а для Карла просто в оконной раме, маячили долгожданные паруса, знамена и розово-серые облака. Волны курчавились барашками.

РОДОС

сентябрь, 9

Hic Rhodus – обитель теней, госпитальеров, вечности. Кипарисы и готические шпили истязают азианические небеса. Теология преподана руинами языческого храма. Геометрия – мозаичным полом, где ансамбли циклоид скручены в цветы цвета свежей охры. Время – анфиладой статуй, исходящих из прошлого, из-за спины, уходящих в будущее, здесь – ведомое взору.

– Раймунд де Пюи, первый гроссмейстер ордена. Согласно последней воле, изваян вместе с поверженным эмиром Корсольтом.

Карл, превозмогая хандру, промямлил: "Достойно восхищения, весьма." Не успев сойти на берег, он был выделен гроссмейстером Жермоном д'Авье среди прочих паладинов и страдал от своеобразного госпитальерского гостеприимства больше, чем от непривычно горького, горячего воздуха, препирательств с Пиччинино и беспрестанных молебствий во победу воинства Христова.

"Допустим, победа", – соглашался Карл.

"Допустим, Константинополь, – грустил он ещё перед статуей Александра Филипповича, столь здесь почитаемого нагибателя Азии. – Жемчуга, смарагды, слоновая кость, философский камень. Услаждает слух более, чем взор. Граф Шароле – некоронованный, ну, пусть коронованный, император ромеев и турок. Такой же победитель, как и вся эта когорта победителей, представленных любопытству меня и моих любопытных потомков."

– Его потомки были истреблены Филиппом II Красивым в Аквитании.

– Французы, – веско заметил Карл, дескать, "известные свиньи, что Вы хотите?"

– Да, – согласился д'Авье, уроженец Иль-де-Франса.

Почтительно помолчав, они перешли к каменным мощам следующего паладина.

– Благодаря ему мы здесь. Филипп де Виларетта, – герольдически возвестил д'Авье.

Карл вспомнил отца, который однажды, тыча пальцем то в балкон под его ногами, то в Дижон, растушёванный осенней дымкой, после какого-то памятного события, быть может, после падения Екатерины, сообщил: "Не забывай, ты здесь благодаря мне!" Всё, что порождалось этим воспоминанием, так или иначе было связано для Карла с акушерством, материнством, неточностью отцовского "здесь". "Виларетта, он им кто – всеобщий папаша? – наушничал Луи-невидимка. – Или мамаша?"

– При нем орден обрел второе рождение на Родосе.

"При Карле Великолепном Бургундском обрел второе рождение кто? Христианский мир? Константинополь? Кодекс рыцарской чести?" – издевался граф Шароле над Карлом-колоссом, попирающим берега Боспора. Матросы генуйских галер, задирая головы в зенит, хамски хохотали: "кабаллино!" В Брокаре сказано: "Некогда на Родосе возвышался исполинский колосс, позднее разделивший участь башни вавилонян." А что в Брокаре Младшем? Та же плесень. "Некогда над Боспором возвышался исполинский колосс Карла Бургундского, позднее разделивший участь колосса Родосского."

– Кстати, Ваш спутник, этот кондотьер, приходится ему до некоторой степени родственником.

– Все мы братья во Христе, – вяло отшутился Карл безо всякого озорства.

– Вы сын своего отца.

– Да, при нем я обрел первое рождение, – не выдержал, уже не мог выдержать граф Шароле.

Д'Авье рассмеялся.

– Вы меня, надеюсь, простите за откровенность, если я скажу, что с самого начала нашего знакомства нашел Вас, как бы это выразиться...

– Выражайтесь, я привык.

– ...мерзавцы и негодяи, – вместе с "мрачным нелюдимом" услышал Карл и его правое ухо не знало, верить ли левому, а левое – правому.

Стремительно приближавшийся вместе со сбивчивой бранью Луи, грохот его сапог, небывало пристойные слова на его скверных устах – всё, решительно всё свидетельствовало в пользу розыгрыша, но в крестовом походе за такое протягивают под килем. И если до этого карьера Луи была ничего себе, то теперь его подругами станут медузы и пиздец вообще.

Наконец Луи, третий из трех, подбежал к своему господину и, отшатнувшись от неправильно истолкованного при переходе от дневного света к утробности галереи Виларетты (словно живого), вызвал у д'Авье прилив непонимания, а у Карла – взрыв негодования:

– Что это ты, мерзавец, негодяй, а?

– Сир, в лагере. Итальянца подстрелили.

Савойский говор Луи был для гроссмейстера невнятен. Выражение лица Карла – другое дело. Граф Шароле оживился, сонливо сведенные брови (д'Авье всегда видел Бургунда так и никак иначе, принимая эту физиономическую судорогу за властное небрежение миром) распушились в две кометы-предвестницы, губы облобызали замысловатое междометие.

Луи говорил ещё с полминуты, а затем Карл обратил к д'Авье свой потемневший лик и объяснил:

– На нас напали турки. Поздравляю Вас с началом кампании, гроссмейстер.

***

Замок Кастель-делла-Виларетта, цитадель крепости госпитальеров, находился на левом (сиречь северо-восточном) фасе гавани и довлел надо всей экспозицией, как древо Иггдрасиль над Исландией.

Сухой азиатский ветер бил в лицо и валил с ног. Карл, Жермон и Луи были вынуждены лечь на парапет артиллерийской площадки, оснащенной двумя архаичными баллистами. За их спиной распорядительный госпитальер погонял прислугу, чтоб те заряжали, да поскорее. Куда он так торопится, Карл не понимал – стрелять было ровным счетом не в кого и не во что. До ближайших турок было пять полетов стрелы, не меньше.

– Здесь всегда такой ветер?! – прокричал Карл в ухо гроссмейстера.

– Нет! То есть накануне сентябрьских ид – всегда!

– Тогда всё понятно!

– Что?!

– Я говорю: "тогда всё понятно"!

– Что понятно?!

– Понятно, почему они начали сегодня!

С точки зрения Жермона, молодой граф был очень симпатичным человеком, но совершенно несносным собеседником. За неделю, проведенную на Родосе, гроссмейстер не слышал от Карла ни одной реплики длиннее двенадцати слов. Молодой граф говорил так, что приходилось за ним додумывать, либо переспрашивать. Вот и сейчас.

– И почему же?!

– Потому что от турецкого берега до Родоса ровно один час! Один час, понимаете! – Карл потряс перед носом Жермона указующим перстом. – Если корабль быстроходный, а ветер попутный, как сегодня!

Карл сказал больше двенадцати слов. Это был ощутимый прогресс – хандра сползала с уст и плеч Бургунда шелушащимся презервативом старой кожи, ветер срывал невесомые лохмотья и гнал их мимо галер к Стопе Колосса. Там, на правом фасе гавани, шел бой. Лузитанские кресты португальцев смешались с низкородными знаменами янычаров. Со всех концов лагеря, растянувшегося вдоль берега, спешила подмога – бургунды, англичане и госпитальеры. Только кавалеристов Пиччинино как корова языком слизнула. Ни одного штандарта, ни одной лошади у длинных коновязей в итальянской части лагеря. Вот она – книга, в которой всё написано. Бери и читай.

Но Жермон продолжал проявлять чудеса тупости.

– Горизонт чист, граф! А против нас – жалкая горстка янычаров!

– Да всё ясно, гроссмейстер, – вздохнул Карл. – Идемте скорее, может, ещё что-то удастся спасти.

Лестницы и коридоры. Карл уверенно вышагивал по госпитальерскому лабиринту, хотя до этого проходил его ровно один раз и лишь в одну сторону – когда шел в гости к Жермону. Гроссмейстер и Луи едва поспевали за графом.

– Что спасать? О чем Вы? – гоношился Жермон. – Мелкая диверсия – да и только. У нас такие каждый год!

– А такие субъекты, как Пиччинино, у вас тоже каждый год? А коронованный папой император ромеев у вас каждый год гостит? Вы знаете, сколько может стоить моя голова в Константинополе?

– Господь с Вами! – Жермон перекрестился.

– Надеюсь, – Карл примолк, но через восемь ступеней продолжил с новой силой:

– А почём нынче госпитальеры на восточном базаре? Особенно комтуры, а особенно гроссмейстер!?

– Довольно! – наконец рассердился Жермон. – Вы чересчур молоды, любезный, чтобы... В общем, извольте объясниться!

Вот и ворота. Здесь шум схватки был уже вполне отчетлив. Здесь залетная стрела уже имела шансы напугать необстрелянного паладина. Карл резко затормозил.

– Объясняюсь. То, что Вы назвали "диверсией" – только начало. Эти янычары, конечно, смертники. Но прежде чем погибнуть, они отвлекут на себя все наши силы. Знаете, как мои драчуны и англичане сейчас рвутся в бой? Аж подшлемники дымятся! Получится грандиозная свалка на правом фланге, и вот тут-то главные силы турок преспокойно высадятся на левом. Вы их, конечно, пока что не видите, и никто их не видит, потому что турецкие корабли только-только отошли от своего берега. Но достаточно одного часа, чтобы они оказались здесь. На войне ведь главное что? – вне-зап-ность. Турки рассчитывают с помощью устойчивого северного ветра напасть внезапно, чтобы в наших рядах мгновенно началось что? – па-ни-ка.

– Красиво, – зачарованно прошептал Жермон, до которого наконец дошло.

***

Пиччинино сидел на треугольном щите, в красном поле которого черный василиск побеждал золотого льва, и через тростинку посасывал пивко из приемистой баклаги. Под правой рукой Пиччинино лежали в ряд заряженные арбалеты – на всякий случай.

Вокруг него сидели на щитах и посасывали пивко тысяча кондотьеров. Коней они отпустили – всё равно кормить их будет теперь нечем.

Зато пива ожидалось много.

Как только крестоносцы прибыли на Родос, Пиччинино внес вполне невинное предложение: отрядить его легкую кавалерию нести дозорную службу вдоль пустынных берегов Родоса. Вдруг туркам вздумается высадить десант? Тогда люди Пиччинино завяжут с неприятелем бой и отправят гонцов в крепость за подкреплением. Карл чувствовал подвох, но близость кондотьеров его сильно нервировала. Ему было дешевле отослать папские подкрепления прочь из лагеря. Предложение Пиччинино было принято.

Сегодня ночью двадцать сотен янычаров высадились в глухой бухточке, где их уже поджидал Пиччинино. Кондотьеры любезно сопроводили отряд до скалы с романтическим названием Прыжок Тристана, а после положили щиты на землю и уселись на них в знак вооруженного нейтралитета. Компанию янычарам составили только несколько квалифицированных лучников, с которыми Пиччинино вместе начинал свою карьеру в Венецианской республике. У этих было спецзадание, результатов которого и дожидался Пиччинино.

Побоища в лагере Пиччинино не видел – мешал Прыжок Тристана, а высовываться и торговать еблищем на потребу наблюдателям из Кастель-делла-Виларетта не хотелось. Вдруг кто-то из них спасется с обреченного острова? Тогда пиши пропало репутации.

Поэтому Пиччинино пришлось довольствоваться зрелищем родосского рейда.

У кого-то (Пиччинино был уверен, что не у Карла, потому что графа больше нет, увы; не должно быть, по крайней мере), скорее всего у старого хрыча Скарампо, разыгралось воображение, которое в данном случае было тождественно интуиции. В море ещё ничто не предвещало опасности, а на генуэзских галерах сыграли боевую тревогу, кулевринщики рассыпались вдоль поднятых фальшбортов, канониры расчехляли артиллерию.

– Джакопо, наши вернулись! – в спину Пиччинино стукнул маленький камешек.

Кондотьер вздрогнул от неожиданности и невиданного панибратства. Совсем распустились, сволочи! Думают, нейтралитет – это бардак. Нет, сейчас-то как раз надо держать ухо востро! Пиччинино поймал себя на том, что его внутренний голос стал голосом Карла, но это его не смутило.

Пиччинино резко обернулся. В левой руке он продолжал держать пивную баклагу, в правой появился арбалет. Но разборки "Кто?! Ты? Или ты? Может, повторишь?!" не последовало.

Пиччинино выронил баклагу, а затем и арбалет.

Насаженная на обломок пики длиной в сажень, на Пиччинино таращилась голова Карла, графа Шароле. Пику, гордо приосанясь, держал один из доверенных лучников Пиччинино, а ещё трое – усталые, но довольные – понимающе улыбались. "Ясное дело, Джакопо, от радости тоже может приключиться кондрашка", – вот о чём пели их масляные улыбки.

1. Мне следовало бы это сделать самому.

Я малодушная, ничтожная тварюка, эхидна, эмпуза, лилит, я прощу себе что угодно, но только не отказ от убийства, ведь теперь осталось лишь кусать во сне локти и думать об осиротевшей Европе, в которой больше не на кого смотреть, некого побеждать подлостью и коварством, было бы лучше выиграть проклятую битву при Тальякоццо и остаться на службе у сицилийского короля, чтобы никогда не встретиться с Карлом и никогда не сидеть здесь, глядя на посиневшие губы Карла, в его погасшие глаза, снова на губы, снова в глаза, в этом лабиринте можно остаться навечно.

Пиччинино смежил веки, но и теперь его зрачки продолжали перекатываться вверх-вниз, вверх-вниз, отыгрывая мнемомоторную фотографию мертвой головы Карла.

2. Что "это" мне следовало бы сделать?

Дело ведь здесь не в деньгах, что бы я не говорил до и после своим людям, Силезио, самому себе, Йыргылман-паше, вовсе не в этих огромных карманных солнцах, что греют лучше настоящего, дело в другом солнце, черном и рваном, красном и треугольном, свинцовом и ртутном. Если бы оно не билось во мне пойманной скорпеной, ядоточивое, всё в игольчатых воротниках и фальшивых карбункулах, я бы сегодня ночью приказал перебить янычар, я предал бы тех, кому предал Карла и Родос, а утром мы вдвоем – я и молодой граф – сделали бы "это" (одолели турок), мы стали бы первейшими героями Европы, а головой Йыргылман-паши сыграли в кегли.

Пиччинино открыл глаза. Перед ним была голова Карла, не Йыргылман-паши.

3. Стоило ли это делать?

Не стоило, хотя ты иначе не смог бы и не сумел бы. Ты сам хотел Карла в любом контексте принадлежности и наконец получил его. Вот он весь – ничего более значительного от него не осталось. Только губы и глаза.

Пиччинино снова закрыл глаза, но поджать губы не смог – челюсть по-прежнему безвольно болталась на пределе сухожилий.

4. Может ли от радости приключиться кондрашка?

Нет, от радости не может.

С Пиччинино случился припадок. Подходящей палки под рукой не было и, чтобы кондотьер не откусил себе язык, ему всунули в зубы обломок всё той же пики с головой Карла.

***

Турецкие корабли числом восемьдесят один летели к Родосу быстрее ветра, о чём свидетельствовали паруса, выгнутые против направления движения. Эту несообразность из генуэзцев мало кто заметил, а из заметивших никто не спасся.

Когда авангард неприятельской колонны вошел в зону действительного огня, Скарампо скомандовал "Пли!". Свинцово-каменно-чугунный град изрешетил ближайшие паруса и уложил наповал четырех турок. Также наблюдались откол щепы, обтрус позолоты и обвал рей.

Корабли турок огнем на огонь не отвечали, казались почти безлюдными и продолжали лететь вперед с самоубийственной отвагой. Генуэзцы изготовились к абордажному бою.

– Огонь! – визжал Скарампо.

Следующие залпы – со второго по пятый – подожгли пару парусников и те, сцепившись горящим такелажем, закружились-затанцевали на месте, как трескучее колесо-шутиха. Остальные приближались – очень и очень быстро.

Шестой залп изрешетил турецкие корабли в упор. И вот тогда Скарампо наконец заметил, что вода вокруг турецких кораблей, а теперь и вокруг его родимых галер, залита черной маслянистой пакостью. И притом щупальца неведомого колдовства проникают в гавань всё глубже – к стоянкам транспортных кораблей.

За сплошной стеной привалившихся к генуэзским галерам камикадзе взорвались два танцующих корабля, набитые порохом, как и многие из их собратьев. Тотчас же огонь перебросился на воду и заревел повсюду.

***

Предоставив добивать янычаров португальцам, паладины выстроились полумесяцем в центре гавани. Смотреть на охваченный пламенем флот, который доставил их сюда и без которого было невозможно вернуться домой, было страшно. Но ещё страшнее были галеасы турок, которые входили в гавань двумя кильватерными колоннами – черные левиафаны, окутанные паром, огражденные от огня сурами Корана и морской водой, что струилась по крутым бортам кораблей трудами греческих невольников.

Если бы не молитвы Жермона д'Авье, несгибаемая воля тишайшего д'Эмбекура, угрозы Гуго Плантагенета и уговоры де Монтегю, войско крестоносцев прекратило бы своё существование, рассыпавшись стадом насмерть перепуганных баранов.

Йыргылман-паша вглядывался в ряды крестоносцев и не мог понять, отчего это скопище высокородных извращенцев, городского сброда и сельских алкоголиков остается на месте, сомкнув щиты и развернув знамена. Отчего, ведь их корабли сожжены, с ними больше нет кондотьеров, а от Прыжка Тристана просигналили: "Бургунд мертв"? Или, может, брешут языкатые язычники? (Все, кто почитают Святую Троицу, да ещё и Богоматерь, были для подкованного в богословии Йыргылман-паши, натурально, язычниками.)

Он ещё раз внимательно вгляделся в крестоносный строй. Бургунды стояли в самом центре и выделялись на фоне прочих свежайшей позолотой щитов и унифицированной экипировкой пехотинцев. Да, их предводитель нашел сегодня свою смерть, это однозначно, иначе откуда бы взялись на рыцарских копьях черные ленточки, а на всех щитах – надпись "Charles", жирно выведенная сажей?

Перегруженный людьми и припасами корабль Йыргылман-паши резко остановился. Днище плотоядно хрустнуло. До берега оставалось около полусотни саженей. Остальные галеасы, один за другим, налетали вслед за флагманом на подводную каменную гряду, обустроенную некогда обстоятельными госпитальерами.

"Аллах акбар!" – пропищал скопческим голоском Йыргылман-паша, беглербек Азии, и из галеасов посыпалась в воду разноплеменная голь, сиречь янычары.

Муслы сразу же оказались в двусмысленном положении. Назад было нельзя, ибо каждый корабль имел свой крошечный трибунал в составе военного следователя, писаря и палача, причем даже в лучшие времена эти кадры без работы не сидели. А впереди была порядочная глубина и злые английские лучники, которые наконец получили разрешение стрелять.

Счетчик турецких потерь сорвался с места и закрутился так, что цифирки слились перед глазами Йыргылман-паши в мутную серую полоску.

Как и рядовые янычары, Йыргылман-паша чувствовал на своих шейных позвонках взгляд военного прокурора Азии, который, конечно, в поход не пошел, а пребывал сейчас в Дамаске и лопал кишмиш любовных утех вместе с женой и пятью наложницами. Взгляд у прокурора был тяжелый, многообещающий. Это заставило Йыргылман-пашу проявить чудесную предприимчивость.

В воду полетели срубленные мачты, палубные доски, бочки и даже скатанные паруса. Вкупе с утонувшими янычарами эти дрова образовали дамбы, мостки, плавающие острова и неподвижные рифы. Так десант худо-бедно достиг мест, где можно было стоять по грудь в воде.

Началась рукопашная.

Если бы у крестоносцев был лишний батальон лучников, если бы турок не было вчетверо больше, если бы новые галеасы перестали входить в гавань и впрыскивать свежую кровь в гоголь-моголь имени Гога и Магога, если бы Йыргылман-паша не полез лично в драку – избиение мусульман случилось бы ещё до заката.

А так турки наседали.

Пробитый пикой насквозь, упал на землю барон де Монтегю. Вслед за ним рухнул главный бургундский штандарт.

Томас Ротерхем, предводитель португальцев, был оглушен палицей и иссечен ятаганами.

Маршал д'Эмбекур выпал из седла, вывихнул правую руку и выбыл из боя.

Жануарий Страсти Христовы дрался дубиной и боевым цепом, поскольку не мог позволить себе большего, но даже и без кровопролития он на третий час битвы ощутил сокрушительную боль в висках и ушел врачевать д'Эмбекура.

Жермон д'Авье сменил пять щитов, у него подкашивались ноги, от крови его белый плащ стал багряным, а багряный крест – черным.

Лучники истратили все стрелы, не выдержали рукопашной и ударились в бегство. Молодой янычар, скривившись на манер Брюса Уиллиса, вытащил английскую стрелу из своей голени, подобрал английский лук и застрелил бегущего Гуго Плантагенета в спину.

Янычары прорвали строй крестоносцев прямо напротив открытых ворот и бросились к крепости. Впереди всех мчался Йыргылман-паша. Бой за берег был проигран и теперь начиналась катастрофа – госпитальеры и бургунды были окружены и отрезаны от ворот. Им оставалось либо дать стрекача и погибнуть с позором, либо остаться на месте и погибнуть с честью.

"Ещё полчаса – и здесь не останется ни одного язычника, – думал Йыргылман-паша, перед глазами которого пригласительно темнел зев родосской крепости. – Ещё полчаса – и отдохну, уфф".

В воротах появились люди. Двое – верхом, остальные – пешие, в легких нагрудниках, но с мечами невиданных размеров. Это была швейцарская гвардия.

На одном всаднике поверх доспехов был надет пестрый наряд в сугубо бургундском духе, другой был в трауре по поводу собственной трагической гибели. Лицо одного было скрыто лягушачьемордым армэ, лицо второго беззащитно белело. А над светлой полосой его высокого лба, обымая темные волосы, сожранные полумраком ворот, словно бы парила в воздухе ажурная корона повелителя ромеев и турок. Значит и его, Йыргылман-паши, повелителя.

Когда Карл, граф Шароле, убивал беглербека Азии, тот не знал что и думать.

***

сентябрь, 15

"Милая Соль! Ты не можешь себе вообразить, что такое настоящая война. Это искусство, доблесть и коварство, над которыми всегда главенствует хаос.

Помнишь, в марте папские легаты притащили с собой в Дижон целый бродячий балаган, где в числе прочих был субъект, похожий на меня как две капли воды, только темнее, как и все итальянцы? Этого своего братца я купил, заплатив легатам как за четыре горностаевые шубы, да и ему заплатил так, что, пожалуй, хватило бы на десять.

Для себя я назвал своего двойника Одним Очень Важным Человеком. О нем знал только Луи, да ещё двое немых фландрцев. Весь путь от Дижона до Родоса он проделал в ящике с дырами для дыхания и оправлений, которые по ночам удаляли. Во время бури в Остии бедолагу вместе с ящиком унесло в открытое море, но его перехватили рыбаки и, расспросив о том, о сем, вернули мне. Я щедро наградил рыбаков и отпустил восвояси, хотя другой государь обязательно предал бы их смерти во имя сохранения секретности. Особенно король (Франции).

Мой двойник имел очень простые обязанности – гладко бриться, привыкать к моему платью и натираться мелом, чтобы он вошел в его кожу как можно лучше и в решающий момент не осыпался, раскрывая уловку. Луи, да и фландрцы, вероятно, думали, что я не в своём уме. Ха! (на полях нарисованы виселица и баранья голова). Когда же мы прибыли на Родос (зачеркнуто).

С другой стороны, чрезвычайно интересные подробности о Пиччинино мне сообщили на Кандии доверенные лица. Оказывается, король (Франции, понятно) и Турка сулили ему порядочный куш за мою голову (говорящую или немотствующую).

Безусловно, я мог бы устранить Пиччинино прямо в открытом море, но доказательств его измены у меня не было. Необоснованное же убийство папского кондотьера могло загубить наше предприятие, поскольку все увидели бы в моём самоуправстве предлог ограбить побережье Греции и убраться домой. Кстати, именно так поступил герцог Альфонс. Этот жирдяй наплевал на мои приказы и, разглагольствуя о том, что Балканы де "мягкое подбрюшье Европы", расстался с нами в открытом море. Как я понял, он повел свои корабли к Пелопонессу. Уверен – Альфонса и его солдат больше нет в живых, потому что страшнее турок я противников не видел. Они бешеные, Соль.

Сохраняя видимость спокойствия и бодрости духа, я привел корабли на Родос. Здесь, кстати, представь, когда-то стояло каменное изваяние древнего царя, столь огромное, что одна его нога покоилась на острове, а другая уже в Азии. Но до наших дней от него осталась одна ступня, да и та подозрительно маленькая и, честно говоря, на ступню не похожая. Около неё мы с португальцами разбили лагерь, дальше по берегу стали генуэзские моряки и кондотьеры Пиччинино, чуть выше, на холмах – англичане, а австрийцы Ульриха фон Гогенгейма ещё в Кандии повернули назад, ссылаясь на невыплату жалованья.

Неделю мы провели в военных советах. На восьмой день я наконец решился оставить своих людей попечению д'Эмбекура и принял приглашение "ихнего грохмастера" осмотреть замок Кастель-делла-Виларетта. Прежде, чем незаметно покинуть лагерь, я оставил вместо себя итальянца из ящика.

Кстати, до последнего момента я сам не знал, за каким дьяволом мне этот итальянец, но Провидение (зачеркнуто) моя воля вела меня, как ты увидишь, в верном направлении. (Частокол стрел и восемь улыбчивых солнц – примитивные, но узнаваемые.)

Мой двойник, да ещё одетый в мое платье, был вылитый я. Всем было велено меня не тревожить – я измышляю диспозицию осады Константинополя. Луи и вправду дал итальянцу лист бумаги, карандаши и следил, чтобы тот не вздумал ухмыляться. (Несколько вложенных кружков и хаос квадратиков.)

Прости, что утомляю тебя такими подробностями, но если тебе наскучило мое повествование, ты можешь пройтись по саду или расчесать волосы, которые как река, а я сижу в опостылевшей крепости и мне больше нечего делать, кроме как отдаваться письму.

Пока я был обречен выслушивать хроники ордена, люди Пиччинино застрелили подставного графа Шароле, отрубили ему голову (самое ценное в графе Шароле – голова, не так ли?), а к нам в лагерь пропустили сквозь свои посты диверсионный отряд янычар.

Таким образом, Пиччинино – архиблудилище, я других слов не знаю.

Потом высадились основные силы турок во главе с Мегметом.

Наши дрались как львы, я даже не ожидал. Но крайний случай, конечно, наступил. Турки раздробили наш строй и прорвались к воротам. И вот тогда появился я во главе сотни швейцарцев и горстки тертых-катаных госпитальеров. Мне посчастливилось зарубить самого Мегмета, представляешь? Султан, кстати, сильно растолстел по сравнению со своим портретом десятилетней давности.

Наших гибель Мегмета воодушевила безмерно. Я своими глазами видел, как израненный португалец поднялся вдруг в полный рост и убил нескольких турков крестным знамением. Но несмотря на эту и прочие наши доблести, янычары не дрогнули. Они закрепились в нашей родной части лагеря вокруг Стопы Колосса и сомкнули ряды для новой атаки. Янычаров было всё ещё очень много. Уверен – их натиска нам было бы не сдержать.

Вечерело. Мы все приготовились к смерти. Отойти в крепость значило бы для нас оставить туркам на поле боя воинскую доблесть, запасы продовольствия и пушки. Без всего этого мы не продержались бы в крепости и недели.

И тут случилось необъяснимое. В тылу у турок раздались переливы итальянских рожков и разгорелся шум битвы.

Милая Соль! Пиччинино – это воплощенный хаос! Утром по его указке граф Шароле был убит, а вечером его вмешательство спасло графа Шароле от верной гибели.

Вместе с кондотьерами мы истребили турок буквально до последнего человека. В плен попали только двести тяжелораненых. За ними как за родными ходят госпитальеры – янычары всегда выкупают своих едва ли не по весу золота. Турки, как и бургунды – очень рентабельные пленники.

После избиения янычаров кондотьеры растворились в сумерках. Разумеется, мы даже не пытались их преследовать. Пиччинино идиот, в тот день я был готов простить ему многое.

Трофеи довольно скудные. В наших рядах не осталось и восьмисот боеспособных воинов. Избавиться от огромных гор трупов оказалось делом непростым и в итоге мы сожгли турок вместе с останками их кораблей. Оставили только дюжину самых больших галеасов, чтоб иметь возможность отсюда уплыть.

Но корабли надо ремонтировать, Соль, они все в ужасном состоянии – ни мачт, ни оснастки, в трюмах вода и дохлые турки! В любую минуту могут нагрянуть янычары. Волнуюсь – вдруг наша чудесная победа обернется вполне закономерным поражением? Да что там! Достаточно кондотьерам задаться такой целью – и они перебьют нас без особых затруднений. Впрочем, от этих ни слуху, ни духу.

Жара, как у нас в июле, и полное безветрие. Слышно как потрескивает черепица на крышах. Женщин здесь нет, но, соберись на Родосе хоть все красавицы мира, им не поколебать моей верности тебе. Карл."

***

сентябрь, 22

Родосская гавань напоминала жерло вулкана Кракатау после хрестоматийного взрыва одна тысяча восемьсот восемьдесят третьего года. Насколько хватало глаз, вдоль кромки воды тянулись грязно-серые заносы. В них смешалось все: пепел, головешки, кости, крест и полумесяц.

Вдоль берега уже десятый день ходил наряд госпитальеров. Они собирали интересные предметы и крупные останки. Море день за днем выплевывало всё новые тела, костяки, конечности. Останки требовалось придать погребению, а интересными предметами пополнить казну ордена. Карл вежливо отказался от бургундской доли в этой сомнительной добыче, хотя умом понимал: ничего такого здесь нет и если из воды возникает бочонок с корицей, так Бургундия имеет право на свои законные два бушеля. Но – отказался.

В последнюю неделю Карл старался не дышать. Ему казалось, что Родос теперь будет смердеть жженым мясом до весны. Жермон д'Авье смотрел на вещи проще.

– Оставьте, монсеньор. Один хороший ливень, один шторм – и Родос засияет как новая монетка.

– И когда же ливень? – спросил Карл, тревожно вглядываясь в чистый, сине-синий горизонт.

Ему всё время мерещилось подозрительное движение на северном краю обозримого окияна. Неужели смерть султана (ну пусть не султана, а беглербека – тоже шишка ого-го) им сойдет с рук? Неужели турки дадут паладинам время отремонтировать трофейные корабли и убраться отсюда восвояси?

– В декабре ливень будет обязательно. А до зимы – как повезет, – спокойно ответил Жермон.

Карл промолчал.

Завтрак, состоявший из одного-единственного гуся, был подан прямо сюда, на смотровую площадку замка. Карл, д'Эмбекур и гроссмейстер переглянулись. Луи, который притащил это объеденье, старался не смотреть ни на гуся, ни на господ. Гусь-то последний – и это очень печально.

Кондотьеры, конечно, канули в небытие, но результаты пребывания на острове тысячи голодных мужиков сказаться не замедлили. Несколько продовольственных партий, разосланных по ближайшим деревням, вернулись ни с чем – там было съедено всё вплоть до тыквенных кувшинов. А провизия, привезенная крестоносцами, погибла вместе с флотом. Её в своё время поленились сгрузить на берег, собираясь со дня на день отплывать к Константинополю. Теперь призрак голодной смерти бродил по крепости в поисках жратвы. Но ее-то как раз и не было.

– Садись с нами, – великодушно предложил Карл. – Мы с тобой поделимся.

Луи расцвел и убежал на поиски табурета. Дожидаться его не стали и принялись ломать тушку на куски, прислеживая друг за другом, чтобы всё вышло по-честному. По предложению Жермона, из общественного фонда Луи выделили шейку и крылышко, а Карл добавил ему от своих щедрот ещё половину ножки.

Вместо Луи, однако, появился Жануарий, который в последние дни как нарочно выпал из поля зрения Карла. Да что там в "последние дни"! После Остии граф его видел всего два раза.

В день битвы с турками перемазанный кровью с ног до головы Жануарий, пошатываясь, прошел мимо Карла внутрь крепости, а когда граф поймал его за локоть и спросил "Что, отвоевались?", тот невпопад и очень злобно прошипел "Да когда ж вы наконец напьетесь?" Жануарий был явно не в себе и Карл решил не доставать рьяного португальца.

А на следующий день Карл видел Жануария во время огненных похорон. Тот убеждал трех местных капелланов отпеть янычаров по христианскому обряду. Карл краем уха услышал ответ капелланов: это нонсенс – отпевать некрещёных. Карлу стало интересно и он подошел поближе. Жануарий возражал: как раз крещёных, ибо янычаров малолетними крадут из греческих, мадьярских и эсклавианских семей, а эти-то все вполне христиане. Капелланы только ухмылялись: ведь они же инославные, схизматики – что эсклавиане, что греки. И если че Жануарий такой умный, пусть отпевает сам. Жануарий угрюмо сказал, что его песенки янычарам ничем не помогут.

– Сеньоры, лучше не ленитесь, – посоветовал Карл капелланам и это сразу же подействовало. С победителем Йыргылман-паши спорить было по меньшей мере неприлично.

Жануарий сказал "Спасибо, монсеньор" и собрался было продолжить разговор с графом, но Карла утащили по делам – совещаться насчет пайков.

– Добрый день и приятного вам аппетита, монсеньоры.

– Благодарю, Вы очень любезны. Что-то Вас нигде не видно, – заметил Карл.

– Эти дни я гулял по острову, – сказал Жануарий, точь-в-точь как Луи отводя взгляд от гуся. – Вряд ли ещё когда-нибудь случится оказаться на Родосе.

– В том случае если посчастливится его покинуть, – невесело вздохнул д'Эмбекур, которому хотелось есть, а не болтать.

– Гуляли по острову? – переспросил Карл. – И Вы не боялись кондотьеров?

– Боялся.

Повисла неловкая пауза. Карл видел по лицу Жануария, что португалец пришел сюда с совершенно конкретной целью, но стесняется её назвать. В свою очередь Карл не решался спросить, зачем Жануарий гулял по острову, трепеща от страха перед кондотьерами. Не акрид же ловил!

– Жануарий, не робейте. Признавайтесь, с чем пожаловали, – Карлу было и впрямь любопытно.

– Да, Вы правы. Что-то я как во сне, – извиняющимся тоном сказал Жануарий, притронувшись к правому виску кончиками пальцев. – Помните, монсеньор, возле цитадели Колонна Вы сказали, что я могу попросить у Вас что-нибудь?

Д'Эмбекур покраснел за Жануария. С точки зрения маршала это было крайне неприлично – напоминать графу о его мимолетной слабости. Да если все припомнят кому что обещал герцог Филипп иной раз под фландрскими стрелами!

– Да, – неуверенно кивнул Карл.

– А я сказал, что мне надо обдумать Ваше предложение.

"Словно он герцогиня, которой граф предложил руку и сердце, а она "обдумывает"! Хоть бы при гроссмейстере постеснялся", – у д'Эмбекура от такого неприличия сперло дыхание.

– Да-да, – Карл наконец начал что-то припоминать.

– Так вот я прошу у Вас ножку этого гуся. Или хотя бы одно лишь бедрышко.

Из-за спины Жануария возник Луи с табуретом. "Гусь один, а нас уже пятеро", – ужаснулся д'Эмбекур.

– Всего лишь? – Карл помрачнел. – Мою жизнь Вы цените в одно гусиное бедрышко?

– Монсеньор, Вы толкуете мою просьбу превратно! – Жануарий разволновался и побледнел. – Вы не можете себе представить, как высоко я ценю Вашу жизнь. Выше, чем свою собственную. Но если я расстанусь со своей жизнью, то и Ваша потеряет для меня всякий смысл.

– Возможно, – пробурчал Карл, который ничего не понял. – Но при чем здесь гусь?

– Монсеньор, я не ел уже семь дней, а мяса не брал в рот долгие годы. Если я сейчас же не приму из Ваших рук куска жареной гусятины, я умру.

– А как же акриды? – не удержался Карл. Ему не столько хотелось съязвить, сколько волновало соблюдение чужих обетов. Своего-то он придерживался.

– На всем Родосе я не сыскал ни одной.

"Не знаю как там португалец, но я сейчас точно умру", – подумал д'Эмбекур, переваривая второй литр желудочного сока.

– Хорошо. Но я граф и для меня нет никакой доблести сделать Вам такое смехотворное одолжение. Знаете что? Я готов принять Вас к себе на службу, лекарем. В рыцари Вас посвящать как-то не с руки – по всему видно, кровопролитие Вам не по нутру. Если мы отсюда выберемся, будете получать сто экю ежегодного пансиона, питание из нашей кухни, хорошие платья. А то на Вас лица нет, Жануарий.

"Вот всё и решилось, – подумал Жануарий. – Кем ты мне приходишься, Карл, сказать довольно сложно, но мы с тобой определенно родственники. Столь близкие, что это чувствуешь даже ты, чугунная балда."

– Почту за честь служить Бургундскому Дому, монсеньор, – кивнул Жануарий. – И Вы совершенно правы: в рыцари не надо. В рыцари лучше посвятить Луи.

Все отчего-то загоготали и Луи, похохатывая, побежал за ещё одним табуретом.

МИЛАН-ВЕНЕЦИЯ-МОДЕНА-СИЕНА-СИЦИЛИЯ-РИМ-ОСТИЯ-РОДОС

В противоположность кажимости, Джакопо Пиччинино был цельной натурой и унаследовал профессию своего клана. Его отец и брат были кондотьерами. Оба – отец и брат – погибли.

Отца и брата погубила ничем не обоснованная в космополитическую эпоху привязанность к Милану и партии гибеллинов. Однажды выбрав службу у герцога Сфорца, отец сохранил ему верность до конца. Он погиб в сражении с флорентийцами и папскими наемниками под водительством Бертольдо Орсини.

Отец и старший брат Джакопо отчаянно защищали главный миланский штандарт, были взяты в плен и, как носители ненавистной фамилии Пиччинино, растерзаны флорентийцами.

Джакопо тоже попал в плен и спасся только благодаря тому, что был совершенно не похож на отца и брата. Три раза пленные называли его по фамилии и трижды ему удавалось убедить неприятельских солдат, что он не Пиччинино и даже толком не знает никого из этого рода.

В плену Джакопо пробыл совсем недолго. Он познакомился с Силезио, молодым сыном Бертольдо, вскружил ему голову и они вдвоем бежали под майским дождем прочь от грубых армейских нравов.

За два года совместных скитаний Джакопо сделал из Силезио отъявленного негодяя. Они разбойничали на большой дороге, подделывали дензнаки заморских стран, трахались в заброшенных замках.

Самые крупные барыши приносил шантаж. Силезио подкладывался зажиточным венецианцам, а Джакопо в это время приударял за их женами. Стоило одержать победу на одном из фронтов – и для купеческого семейства начинался кошмар. Или Джакопо вроде бы случайно накрывал чудовище о двух спинах в укромном кабинете бани, или Силезио вламывался в тет-а-тет своего любовника с чужим нескромным сокровищем. Молчание Джакопо и Силезио обычно стоило дорого, но с мужчин благородные разбойники порою брали и незатейливыми услугами. Силезио просто умирал от восторга, когда его обожаемый Джакопо мытарил на рекорд минут по пятьдесят надменного судовладельца, который до этого обряжал его, Силезио, в обноски своей дочери и заставлял сидя мочиться на портрет отца.

Потом конъюнктура изменилась. Фамилия Пиччинино озарилась ореолом мученичества. Джакопо достал её, как дедовскую кокарду, из подполья, оттер от крови, отчистил песком и мелом, и нацепил на берет, чтобы отныне носить её с умеренной гордостью человека, который не имеет титула, но знает цену своей знаменитой родословной.

К этому моменту у них с Силезио появились кое-какие сбережения. Джакопо купил представительные доспехи, лошадей, оружие и нанял десять конных лучников.

– Джакопо Пиччинино, потомственный кондотьер, – с достоинством представился он властям Венеции. Двое из присутствующих, которые знали этого джентльмена в ином качестве, покраснели до корней волос и отвели глаза.

С Пиччинино подписали контракт, он получил доступ к городской казне и начал комплектовать армию – планировался поход в земли герцогства Миланского. Между тем, не сговариваясь, Пиччинино заказали два члена городского совета.

В первый раз наемные убийцы были перебиты чутким Пиччинино лично, при помощи кочерги и четырех заряженных арбалетов, которые он всегда держал у изголовья своей кровати.

Во второй раз ему повезло меньше. Кондотьер был ранен отравленной стрелой в бедро. Лучник-снайпер метил кондотьеру в пах, но Пиччинино носил под матерчатым гульфом литую стальную деталь и наконечник ушел в сторону. Следующая стрела по-любому добила бы Пиччинино, если бы у лучника в самый пиковый момент не лопнула тетива.

Впрочем, и одна стрела чуть было не свела Пиччинино в могилу. Несмотря на то, что прямо там, на улице, Силезио вырезал из его бедра наконечник вместе с мясом, несмотря на незамедлительное прижигание и последующее ополаскивание раны, яд успел войти в кровь. Пиччинино не мог ни пить, ни есть. На его голове появились и начали стремительно множиться седые волосы. Белки глаз пожелтели и вскрылись частой сеткой красных прожилок. Одноколесная колесница, запряженная одноногим василиском, уже пробиралась к кондотьеру сквозь заторы на адских трактах. К концу недели должна была поспеть.

Дружка спас Силезио. Пять дней он простоял на коленях перед алтарем собора святого Марка. А на шестой в Венецию занесло проездом доктора Кукулуса, с виду ничем не примечательного выпускника Салернской школы. Поставить свечу святому Марку Кукулус полагал единственным оправданием своего появления в продажном городе дожей.

Заметив коленопреклоненного молодого человека, который застыл у алтаря надгробным изваянием, Кукулус осведомился у служки что за несчастье. Служка шёпотом пояснил. "Умгу", – кивнул Кукулус и опустился на колени рядом с Силезио. Они познакомились.

Вскоре гондола с Силезио и Кукулусом причалила у ступеней резиденции умирающего командарма. Джакопо уже давно не приходил в сознание. Кукулус осмотрел его рану, подивился необычным формам детородного органа, прощупал пульс, изучил язык, ковырнул ногтем подозрительный красный налет на серебряном нательном крестике Джакопо, и отозвал Силезио в сторонку.

– Откровенно говоря, Ваш друг совершенно безнадёжен, – сказал Кукулус. – Поэтому у Вас есть выбор: либо отослать меня с миром, либо беспрекословно принять все мои рекомендации к незамедлительному исполнению, не вступая со мной в невежественные дебаты.

Что такое "дебаты" Силезио не знал, но всё равно оживленно закивал.

– Хорошо. В таком случае велите незамедлительно нагреть побольше воды. Также нам потребуется и вода охлажденная. Для этих целей следует поместить в самый глубокий подвал с каменной кладкой емкости с водой и обдувать их при помощи переносных кузнечных мехов. Далее – пошлите двух людей к горшечникам за хорошей глиной. Она не должна быть чрезмерно сухой или жирной, красной или белой, а только желто-коричневой и в меру сочной. И главное – отправьте посланцев в местные монастыри. Пусть соберут в сосуды мочу самых молодых, самых тощих и здоровых с виду монахов. Пусть платят за неё любую цену, сочиняют любые небылицы, но нам нужно никак не менее десяти ведер.

– Мочу монахов?! – только боязнь упасть в голодный обморок удерживала Силезио от того, чтобы избить шарлатана-насмешника до полусмерти.

– Молодой человек, Вы обещали без дебатов, – Кукулус смотрел на Силезио в упор без тени испуга или улыбки. – Если всё это не будет доставлено в ближайшие три часа, я уйду восвояси, а Ваш друг опустит в могилу вторую ногу.

Силезио судорожно вздохнул и отдал необходимые указания слугам. Когда те, похихикивая, отправились исполнять прихоти сбрендившего кондотьера, доктор стал у изголовья кровати Пиччинино. Не смущаясь бесчувствием больного, Кукулус вступил в общение с органами кондотьера.

С каждым он разговаривал на свой лад. Мозг Кукулус заклинал умиротвориться, избавиться от обманных видений и уверовать в исцеление. Сердце ласково просил не впускать в себя дурную кровь, а разогнать её поближе к кожным покровам. Почки – воспрянуть и изготовиться к доброй работе. Желудок и кишки получили строгий наказ принять в себя гнойные выделения и исправно вернуть их природе по первому же требованию Кукулуса.

Через два часа появились и глина, и моча, и вода горячая, и вода ледяная, и бадьи, и тазики. В мочу Кукулус насыпал травок из своего походного сундучка и приказал выпарить на огне шестьдесят шесть сотых первоначального объёма жидкости. Тем временем бесчувственное тело Пиччинино погрузили в бадью с горячей водой. В другой бадье замешали глину, а после влили в неё три ведра упаренного зелья. Пиччинино к этому моменту побагровел, как рак.

Напевая песенку о камерфрейлине Кармен, Кукулус сообщил изнывающему от неизвестности Силезио, что синьор Джакопо вполне сварился и теперь готов к тому, чтобы быть запеченным в тесте. Силезио пулей выскочил на улицу бороться с тошнотой, а ухмыляющийся Кукулус приказал своим импровизированным фельдшерам извлечь Пиччинино из горячей ванны. Кондотьера переложили на деревянные мостки, где уже был раскатан толстый слой глины. Тело Пиччинино погрузилось в глину на две ладони. Сверху его покрыли ещё одним слоем глины, так что на поверхности остались лишь глаза, рот и ноздри. Так Пиччинино продержали полчаса, пока кончик его носа, губы, а с ними и вся кожа из багровых не сделались угольно-черными и не начали источать отвратительный смрад.

Кукулус вышел на улицу и похлопал Силезио по плечу.

– Синьор Джакопо спекся. Теперь пора отжать из него яд застарелых грехов. Хотите посмотреть?

Силезио отважно закивал головой, но на пороге ему стало дурно и он повторно выбежал вон. Талантливый приват-доцент гоготнул, одел кожаную клювастую маску, в которой его дед гонял по Европе чуму, и вернулся к пациенту.

По его знаку Джакопо схватили за-руки-за-ноги и со всего маху швырнули в просторную лохань с кипятком. А потом, сразу же выхватив из непроглядного тумана – в воду ледяную.

Просторы процедурного зала огласились надсадным кашлем кондотьера и он открыл глаза.

– Чёрт бы вас подрал, святые Марк и Варвара-заступница! – проревел Пиччинино, пытаясь вырваться из крепких фельдшерских рук. – Куда это меня занесло?!

– Покайся, грешник! – набросился на него Кукулус, похожий в своей маске на одноногого василиска. – А не то в пекло тебя!

Тотчас же фельдшеры перебросили Пиччинино в кипяток.

– А-а-а-а! Клянусь сосцами Девы Марии, не убивал более двадцати раз и всегда после каялся!

– Врешь! Приговариваю тебя к вечному холоду! – распорядился беспощадный Кукулус.

Пиччинино снова оказался в ледяной воде. На пятый раз испуг кондотьера достиг наивысшей точки и началось извержение. Сквозь все поры кожи пошел смолистый гной. Из глаз хлынули горькие, жгучие слезы. Из ушей и горла – черная, зловонная кровь. Из поясничной чакры – особо тяжелые фракции кондотьерской кармы. Из лингама – застоялое семя.

Деревянные половицы, на которые попадали ядовитые выделения Джакопо, шипели и обугливались.

Кукулус увидел, что его работа закончена и от него более ничего не зависит. Он предоставил пациента самому себе и пошел утешать Силезио.

– Вот и всё, молодой человек. Кормите его первое время только вареной капустой без соли и приправ, через три дня можно перейти на каши из грубого необмолоченного зерна. На таком харче Ваш друг встанет на ноги через неделю.

Силезио бросился к Кукулусу с поцелуями, но доктор с мягкой улыбкой попросил вознаграждение деньгами и удалился.

Джакопо действительно встал на ноги через неделю, хотя уже на второй день категорически отказался от "отрубей" и потребовал свинины, да пожирнее.

С Джакопо сошла вся старая кожа. После линьки он даже несколько посвежел. Было лишь одно неприятное обстоятельство: яд всё-таки успел оказать своё разрушительное воздействие в области раны и Джакопо стал функциональным импотентом. Но Силезио не бросил своего возлюбленного. Они немного погрустили, а затем поменялись ролями, чем и внесли свою лепту в жизнеутверждающий пафос итальянского гуманизма.

Разумеется, официально оба покушения на Джакопо были списаны на происки миланского герцога. Патриотическое воодушевление венецианских нобилей и даже низкородных пополанов не знало границ. Армия была оснащена всем самым лучшим и дорогим. При выступлении в поход Джакопо и его верному другу подвели чистокровных арабских жеребцов – подарок Венеции своим героям.

Первое сражение Джакопо блистательно выиграл – миланцы рассеялись и бежали, ослепленные блеском доспехов, оглушенные ревом труб и грохотом артиллерии. Второе сражение за мост Арколи-виа-По Джакопо свел вничью – ветхое сооружение не выдержало веса броненосных авангардов двух армий и провалилось в реку к огромному облегчению остальных. Третье сражение Джакопо выиграл по геополитическим итогам. Руководствуясь оперативной аксиомой о ключевых позициях, он занял несколько высоток вокруг флорентийского лагеря и тем вытеснил неприятеля из оспариваемой долины с развитым подсечно-огневым земледелием.

На большее Пиччинино не хватило. Он вновь оскотинел, начал зверствовать в захваченных деревнях и тайно изменять Силезио со шлюхами при посредстве примитивных инженерных приспособлений. Фортуна отвернулась от венецианской армии.

В четвертом сражении флорентийская пехота под водительством нового канцлера Синьории Бартоломео Каза, при котором Никколо и Франческо Риарио состояли комиссарами, плотными колоннами атаковала рыхлый кондотьерский строй. Недавний дождь и болотистая местность помешали Джакопо использовать преимущества конницы, да он и не пытался этого сделать. Пиччинино бросил своих людей на произвол судьбы и бежал в соседнее герцогство Модена. Силезио еле удалось его догнать.

В бедной Модене их приняли радушно – генуэзцы безнаказанно грабили герцогство и городу требовался человек с хорошими организаторскими способностями. Неудачу Пиччинино с легкостью списали на погоду и всемирно известную трусость венецианцев. Мучения Джакопо от предательской стрелы и его чудесное исцеление значили много больше.

В Модене Пиччинино задержался аж на два года, а потом переметнулся в Сиену.

Все предшественники Пиччинино, кроме его отца, не отличались особой принципиальностью. Но только Пиччинино возвел беспринципность в ранг основополагающего принципа своей житейской философии. Он прославился как неутомимый и неуловимый оборотень, способный иногда выиграть кампанию, но со всей неизбежностью проваливающий войну. Зато Пиччинино всегда довольствовался вполне скромным вознаграждением и, вдобавок, иногда исчезал, не дождавшись окончательного расчета по контракту. Это позволяло работодателям сэкономить свои активы.

Среди наемников Пиччинино пользовался ещё большей популярностью. Во-первых, он служил символом кондотьерства, своего рода культовой фигурой наравне с Сан-Себастьяном. Во-вторых, все знали, что у Пиччинино почти не бывает потерь – всем маневрам кондотьер предпочитал отход и организованное отступление, а всем полководческим стилям – тактику выжженной земли, "борьбу с неприятельской базой войны", как он поучал своих лейтенантов.

Поэтому-то Джакопо Пиччинино и его верный друг Силезио Орсини попали в фавор к Его Святейшеству и стали официальными ревнителями дела Христова во главе всего католического воинства Италии.

Потом была встреча с Карлом и перипетии крестового похода. Джакопо собирался раз и навсегда отоварить свой невиданный взлет к папскому престолу. Он заручился поддержкой всех недоброжелателей Бургундии и заломил астрономические цены. Он был готов заработать свой миллион и вместе с Силезио осесть в уютной вилле на берегу Эгейского моря.

Всему помешали гибель Карла и воскрешение Карла. В тот день, когда крестоносцы сражались даже не за жизнь, а за Идею в родосской гавани, Пиччинино очухался от эпилептического припадка только к вечеру. Что-то в нем изменилось, как после процедур доктора Кукулуса, но объяснить что именно кондотьер не брался. Ему донесли: граф, о Пречистая Дева, жив, а Йыргылман-паша, чёрт побери, разрублен графом от темени до седла.

Пиччинино оставалось только действовать. Он с неизъяснимым наслаждением поучаствовал в истреблении турок, а после отвел своих людей в глубь острова. Там они заготовили прорву провизии, а через три недели явились в крепость госпитальеров на переговоры. Пиччинино знал: Карл никогда не отважится переступить через своё благородство и не прикажет казнить безоружного. Кондотьер хотел выторговать за провиант возвращение в Италию и забвение всех "недоразумений".

– Граф Шароле и его люди отбыли домой, – Жермон д'Авье смотрел на Пиччинино неприязненно, но без ненависти. Кондотьер мог быть полезен госпитальерам как человек, владеющий дипломатическим языком и этикетом Порты. А без хорошего дипломата будет невозможно спустить на тормозах эту сумбурную кампанию. Бургундам-то хорошо – погеройствовали и смылись, а родосским рыцарям здесь ещё жить.

– Как это – отбыли? – Пиччинино покосился на трофейные корабли, которые по-прежнему стояли в строительных лесах. – То есть посредством чего отбыли?

Жермон имел вкус к эффектам:

– Природа крестовых походов чудесна, Вы разве не знаете?

– Знаю, – Пиччинино поджал губы. – И всё-таки.

– В день, когда мы изжарили и съели последнего гуся, на Родос пришли корабли Альфонса, герцога Калабрийского. Мы все считали его погибшим, но в действительности на его долю выпало фантастическое везение. Он разграбил половину Пелопонесса и улизнул прежде, чем на юге Греции появился лично Мегмет с остатками армии, которую он вел домой от Белграда. Альфонс привез столько фруктов, овечьего сыра и баранины, что солдаты играли апельсинами в снежки, а из мяса лепили турок и рубили им головы. Бургунды как дети, Вы меня понимаете. Граф Шароле на радостях посулил Альфонсу орден Золотого Руна, а Вас обещал в следующем крестовом походе изловить и публично высечь.

– Вот как? И скоро новый поход?

– Лет через сто, я полагаю.

Пиччинино ухмыльнулся. Жермон понял, что кондотьер готов говорить о делах.

– Бросьте, Джакопо, что Вам до графа, которого Вы никогда больше не увидите? У меня к Вам предложение.

АРЛЬ

1457 г.

апрель, 18

В Арль крестовое воинство входило с помпой. У моста через Рону городской магистрат устроил торжественную эксгибицию: Христос промеж двух распятых разбойников; Аристотель в окружении двенадцати Добродетелей, бичующих двенадцать пороков; наконец, кое-что интересное: нимфы и наяды, как они есть, нагие, дивных форм, словно бы случайно вышедшие к мосту и замершие в ослеплении перед красотой жеребцов: паладинов и их жеребцов.

Наутро Карл, вдохновленный общением с нимфами, взял у Жануария первый и последний в своей жизни урок греческого, но тогда ему казалось, что ещё чуть-чуть – и он сможет переложить на французский Септуагинту.

 

 

 
 
 

 

 

 

 

Rambler's Top100
Осенью 2005 г. была написана новая повесть "Дети Онегина и Татьяны". Действие повести происходит в мире трилогии "Завтра война". Рассказ "У солдата есть невеста" вышел в сборнике "Новые легенды 2005" санкт-петербургского издательства "Азбука". Вышел роман "Время – московское!". Книга является последним томом трилогии "Завтра война". Кто победил: мы или Конкордия?