Новости
Произведения
Об авторе
Скачать книги
Галерея
Миры
Игры
Форум
На первую страницу 
Zorich.ru | Произведения | Повести
 
 
Повесть о юном королевиче Зигфриде

 

 

(Здесь публикуется фрагмент)


< . . . >

 

Когда Зигфрид добрался до горного края Нибелунгенланд, природа вступала в пору холодов.

По ночам крепчал зазимок - подмораживало землю, подковывало лужи. Почки на озябших деревьях сдвигали чешуйки и предусмотрительно заплывали смолой.

Бывало, по утрам снова начинал дуть южак и на время возвращалась влажная, обожаемая Зигфридом, осень.

Впрочем, по мере подъема вдоль берега горной реки, к перевалу, за которым, уже с той стороны хребта Рюдеберг, лежало озеро Нифльзее, колючие утренники становилось все продолжительней. Зигфрид нервничал.

А что если на Нифльзее нет никакого карлика Альбриха?

Если "круглый корабль", обещанный Фафниром, тот самый, что обшит шкурами земляных змеев линдвурмов, его там не ждет?

И никакой вообще корабль не ждет?

Если Фафнир что-то напутал?

Вдруг этот загадочный чародей Альбрих взял - и умер? Ведь мог же, если погиб даже бессмертный Фафнир?

Вот о чем думал Зигфрид, меланхолично наблюдая, как быстрые воды реки несут вниз длинные ледяные пленки - гонцов скорого ледостава.

Для тревоги были основания - лошадь Зигфрида пала больше недели назад. Рядом с ней пришлось зарыть и большую часть взятой из дому провизии. Оставшуюся еду Зигфрид переложил в переметную суму и теперь волок на себе.

С каждым днем нести суму становилось легче.

Дичи, как назло, не попадалось, если не считать полнотелых по осени волков.

Зигфрид понимал: если он не встретит на Нифльзее Альбриха, на обратном пути он будет вынужден варить в походном котелке суп из своего сапога, заправляя варево, заместо репы и пшена, деликатесными ягодами рябины, сладкими ягодами можжевельника и питательной березовой корой.

Через четыре дня Зигфрид спустился на берег закутанного грязным ноябрьским туманом Нифльзее. Озеро Мрака выглядело как ему и положено - мрачным.

Сбывались худшие предчувствия королевича - ни занюханной деревни, ни эпического круглого корабля, ни одной живой души.

Угрюмо гадая, в какой момент путнику, оказавшемуся в его положении, пристало "пасть духом", Зигфрид забросил переметную суму, облегчившуюся в аккурат на вес нетто, на широкий серый валун, имевший идеально круглую, плоскую вершину, и сам вскарабкался на него.

Оттуда, по мнению королевича, должен был открываться хороший вид.

Листвы на деревьях уже не было, если не считать ржавые одежки невысоких дубов. Природа выглядела недовольной - как-никак, Зигфрид застал ее за переодеванием.

Зато справа от валуна все было зелено. Брусника, голубика и багульник словно бы нарочно собрались гуртом, чтобы порадовать путника своей невозмутимостью перед лицом близкого снегопада. Зигфрид счел это хорошим предзнаменованием (ведь полянка была справа) и улыбнулся.

Душа королевича исполнилась благодатью. Сидеть на камне было на удивление уютно, незаметно струилось время, ветер увещевал: все будет хорошо.

Даже суп из сапога и березовой коры вдруг показался Зигфриду чем-то если и не вкусным, то, по крайней мере, временным.

Королевич обнял колени руками и стал прочесывать взглядом озерный туман. Может и впрямь там где-то корабль?

Зигфрид так засмотрелся, что, когда за его спиной хрустнул валежник, он вздрогнул всем телом от неожиданности.

Под валуном, на брусничном ковре, одетый в штаны и куртку из козьих шкур, стоял человек. Человечек. Росту в нем было как в ребенке семи лет. В руках человечек держал стальной посох, навершие которого венчала блестящая щучья голова. Она вращала злыми глазами.

Сам владелец посоха вид имел в одночасье величавый и отчужденный - и Зигфрид подумал, что обычно так выглядят иноземцы, не понимающие наречия страны, в которой очутились. Да еще, пожалуй, некоторые сумасшедшие.

Голову карлика венчал двурогий колпак сказочного фасона, щедро подбитый изнутри мехом. Из-за этого колпака создавалось впечатление, что голова у Альбриха величиной с туловище.

- Желаю здравия досточтимому волхву Альбриху! Пусть процветание войдет в твои чертоги! - цветасто, на галльский манер, начал Зигфрид. Вставши на камне в полный рост, он отвесил Альбриху поясной поклон, галантно поясняя: - Дракон Фафнир велел тебе низко кланяться и...

- Бросай эти церемонии к едреней фене. Докланялся уже твой Фафнир, старое болтливое чучело... - глубоким, совершенно не карликовым голосом прервал Зигфрида Альбрих.

- Откуда вы знаете, что Фафнир "докланялся"?

- От одного верблюда, - таинственно заявил Альбрих. - Подай мне лучше руку, чтобы я мог взобраться к тебе.

Зигфрид с готовностью подскочил к краю валуна и встал на четыре. Оказалось - этого недостаточно. Тогда он лег на камень и вытянул вниз руку. Карлик подпрыгнул. Не достал.

Лишь с третьей попытки белая, длиннопалая ладонь Зигфрида повстречалась с морщинистой, волосистой лапкой Альбриха. Карлик гирей повис на руке королевича, обнаружив, кстати, немалый вес.

Втащить Альбриха на валун оказалось задачей непростой - Зигфрид, заморенный недоеданием, вспотел и запыхался. Тем более, что лилипут нисколько не утруждал себя попытками поспособствовать. Мог же в принципе как-нибудь ловко оттолкнуться посохом от земли, подтянуться на правой руке или хоть воспользоваться пресловутой "магической силой"!

- Выходит, про Фафнира ты знаешь, - переводя дыхание, подытожил Зигфрид.

Королевич был в растерянности - он-то рассчитывал поразить Нифльзейского отшельника рассказом очевидца, даже пару удачных наблюдений заготовил. А так выходило, что ситуация вступает в следующую, предсказанную покойником Фафниром, стадию:

"Если Альбрих не убьет тебя, можешь считать себя избранным...".

Зигфрид с тревогой воззрился на лилипута.

Оружия, за исключением щучьего посоха при Альбрихе не было. Неужто голыми руками удавит? А может пресловутой "магической силой"?

- И про Фафнира я знаю. И про Конана, дуролома из Киммерии. И про то, что ты ветреный и тщеславный мальчишка, которому довелось омыться в драконьей крови, желаешь ловить стихии... Наверное, в этом она и проявляется - моя легендарная мудрость.

Ирония Альбриха подкупала, но и внушала опасения.

- Послушай, досточтимый Альбрих... Ты ведь, наверное, сейчас захочешь убить меня? -севшим голосом поинтересовался Зигфрид.

- Это еще зачем? - нахмурил брови Альбрих, сосредоточенно почесывая навершием посоха спину между лопаток.

- Чтобы понять, гожусь я или нет.

- Это я уже понял.

- И что? - от невозмутимости Альбриха Зигфриду делалось дурно. В ней королевич подозревал спутницу какого-то особенно бесчеловечного коварства.

- Как "что"? Выяснилось, что годишься.

- А как? Как это выяснилось? - не унимался Зигфрид.

- Посмотри-ка вон туда! - Альбрих указал посохом в сторону, где раньше ржавела, шелестя необлетевшими листьями, дубрава. - Или хотя бы туда, - Альбрих указал вниз, на полянку, где только что чванился восково-зеленый брусничник.

Зигфрид проследовал взглядом за посохом Альбриха и едва не потерял дар речи.

Никакого брусничника больше не было. Никакой дубравы.

Он и карлик находились теперь вовсе не на берегу Нифльзее, но среди вод - видимо, того же Нифльзее.

Зигфрид присмотрелся. Берег мреял в мышастого цвета дымке на значительном удалении.

Оторопелый Зигфрид перевел взгляд себе под ноги.

Он больше не стоял на сером валуне с круглой плоской вершиной. Он стоял на круглом плоту, обшитом матово блестящей шкурой с широкими, воронкообразными порами. Кое-где на шкуре были рассыпаны буро-розовые бугорки, благодаря которым нога не скользила, даже когда плот заливало водой.

"Кожа линдвурма?" - подумал королевич.

- Она, - подтвердил Альбрих.

- Так это он и есть, "круглый корабль"? - оторопелым взглядом обводя плот, спросил Зигфрид.

- Да. И ты на нем. Если бы ты сел на другой камень, ты был бы уже мертв. Фафнир забыл предупредить тебя об этом. Как когда-то, давным-давно, он забыл сказать мне, что у девушки, которую я любил и искал много лет и к которой я по его совету направился, уже имеется муж и трое детей... Потому-то я и называю его старым болтливым чучелом! Но я отвлекся... Не будь ты избранным, то есть баловнем своей внутренней правды, блуждающие духи, с моего позволения морочившие тебя миловидными ландшафтами, сожрали бы тебя еще ночью.

- Но ведь сейчас только вечер!

- Вечер следующего дня, малыш. Ты взошел на хребет Рюдеберг вчера утром...

Зигфрид не выдерживал такого напора новостей. У него подгибались ноги. Он попросил разрешения сесть.

Его переметная сума, расшитая кустистыми знаками победы, по-прежнему лежала на краю валуна... то есть, тьфу, плота.

Монотонно плескали волны - сталисто-серые, с зеленым проблеском. Шуга, так называли в родных краях Зигфрида внутриводный лед, с тихим шорохом терлась о днище.

- А что, Нифльзее скоро замерзнет? Вот уже и шуга... - вскинулся Зигфрид. Ему очень хотелось поговорить о чем-нибудь, что не имеет никакого отношения к колдовству, духам, прорицаниям, а про обед он спросить постеснялся.

- Нифльзее никогда не замерзает. Я устроил так шестьдесят лет назад. Дух озера пошел мне в этом навстречу. Не то чтобы он такой сговорчивый - просто в кости мне лед проиграл. Когда вода не замерзает, мне гораздо безопасней.

- А что, ты живешь прямо здесь?

- Где это - "здесь"?

- Ну, здесь, на плоту?

- Скажешь тоже! - хмыкнул Альбрих и указал посохом на восток, где маячил островерхий остров. - Я живу там. А на обед у нас сегодня черничный кисель и пирог со свиными потрохами.

Прошло полтора года. Зигфрид сносил четыре пары сапог (две из четырех попросту стали ему малы), вытянулся и раздался в плечах.

Его черные волосы доставали теперь до пояса.

В области магических умений королевич тоже подрос и был практически готов к переводу в продвинутую группу. Например, он совершенно искоренил в себе привычку рефлекторно смаргивать, каковая, по уверениям Альбриха, являлась основным препятствием к овладению "правильным зрением".

Он обзавелся талисманами.

Не теми деревянными пластинками с вырезанными на них упряжками счастливых рун, какие можно взять за две лисьи шкурки или получить в подарок от расчувствовавшегося епископа. Но настоящими талисманами Ловца Стихий.

Талисманы были невзрачными, нерукотворными и, как правило, малохудожественными. Искать и находить их Альбрих учил Зигфрида несколько месяцев. Через полтора года у Зигфрида была целая коллекция.

Однажды Альбрих затеял восхождение на снежную вершину, что звалась Кошачьей Головой.

В окрестностях Кошачьего Носа Зигфриду стало дурно. Как выразился Альбрих - "захеровело". Королевича рвало. Кружилась голова. Ноги его стали ватными. Легкие работали как кузнечные меха, но проку было мало - Зигфрид чувствовал, что задыхается. Зверски мерзло лицо, которое Зигфрид непредусмотрительно выбрил. Даже в варежках коченели руки.

Альбриху же было хоть бы хны - его выносливость и невозмутимость иногда вызывали восхищение Зигфрида, но чаще королевича раздражали. На Кошачьем Носу имело место второе.

- Не пойму, кому вообще нужны эти подвиги! - проворчал Зигфрид, утирая тыльной стороной ладони свои губы, испачканные рвотой. Вещество стремительно леденело.

-Уж точно не мне, - ухмыльнулся Альбрих.

- Но и не мне! Из того, что я пришел к тебе, чтобы ты учил меня о стихиях, не следует, что я должен околевать в этом сугробе!

- Хороший признак - мой Зигфрид начал психовать, - Альбрих довольно потер руки, облеченные в грубые рукавицы. Вступать в полемику на предмет, что из чего следует, он, как обычно, не стал. - Когда ты начинаешь кочевряжиться - это значит мы у самой цели.

- До твоей цели еще полдня подъема, - угрюмо сказал Зигфрид, с тоской глядя вверх на Кошачье Ухо. Вокруг него вились хищные серые вихри.

- Это до твоей цели. Потому что твоя цель - это вершина. Как и многие недалекие люди ты мыслишь вершинами и безднами. А я мыслю пользой, - поучительно заметил Альбрих.

- И в чем тут польза? Ни растений, ни минералов, снег один...

- Потерпи.

Зигфрид все-таки послушался. Он уже заметил - хотя каждый шаг и представляется нестерпимо трудным, последним, предсмертным, но вот ты делаешь его, делаешь другой и даже третий, а смерть от усталости и перенапряжения все не наступает. Что это значит? Что есть еще скрытые резервы? Что человек по природе своей нытик?

Они дошли до нижней оконечности Кошачьего Глаза. И тут в затылок Зигфрида вонзилась дежурная ледяная игла толщиной с морковь, желудок вновь съежился спазмом. Королевич остановился.

- Всё! С меня довольно! - заявил он и скинул наземь рукавицу. Наугад зачерпнул горсть нелепкого снега и поднес ее ко рту, не столько для утоления жажды, сколько для предупреждения рвоты. - Сам иди, если хочешь.

- Я там был полдюжины раз.

- Обновишь впечатления. А потом расскажешь, прекрасна ли Кошачья Голова в закатный час, вьют ли там гнезда грифоны, водятся ли энфилды? В общем, я с радостью послушаю. В тепле ...

- На Кошачьей Голове, малыш, водятся одни талисманы.

- И где, где талисманы?

- У тебя в руках.

Зигфрид опустил глаза. В его левой руке застыл, исподволь обжигая краснеющую кожу, снежок. Цвет у снега был желтоватый, с золотинкой. И первой реакцией Зигфрида было этот снежок выкинуть - какой-то горный барс тут, понимаешь, нассал, обходя дозором владенья свои, а он, дурак, зачерпнул не глядя, да еще и собрался это облизать...

- Фу! - брезгливо фыркнул Зигфрид.

Но тут Альбрих быстро-быстро пробормотал слова, значение которых Зигфрид, к собственной гордости, уже знал - Альбрих каждый раз обращался так к найденным талисманам.

"Отзовись, твой хозяин пришел", - пробормотал карлик.

Снежок в руке Зигфрида вспыхнул на миг портативным зимним солнышком, но вскоре угомонился, искрясь все неохотней, пристыженный кислым видом королевича.

- Хорошо, что ты не успел его выкинуть - он мог бы обидеться, - резюмировал довольный Альбрих. - Теперь можно возвращаться.

- Так ведь он растает... - сказал Зигфрид скептически.

- За это не бойся. Он растает, когда наступит последний день королевича Зигфрида.

- А это скоро? Скоро он наступит? - королевич и сам испугался своего вопроса - а вдруг Альбрих и впрямь знает точную дату? И сейчас ка-ак скажет!?

- Если будешь ныть на спуске, можешь считать, что он наступит прямо сегодня, - бросил Альбрих через плечо и с ловкостью марала поскакал по камням вниз.

Иногда к Альбриху приезжали гости - люди и не люди.

Эти дни Зигфрид любил больше всего, ведь Альбрих освобождал его от учебы - от теогнозии, космогнозии и физеогнозии.

От Чисел, Форм и Сил.

И от физкультуры - закаляющих бр-р-р-купаний и прыжков. От дыхания огня и дыхания приносящего благо. От нечеловеческих танцев на коньке крыши и от гимнастик, после которых, случалось, ныли не только мышцы, о существовании которых ты раньше не подозревал, но даже и бесправные, тишайшие внутренние органы.

В эти дни Зигфриду разрешалось надевать красивую одежду.

Королевич пользовался своим правом с упоением. Во время приступов воинствующего аскетизма, что, бывало, находили на него во время сухих голоданий (они были прописаны ему Альбрихом дважды в лунный месяц во искупление вины в гибели Фафнира и смерти Конана), это упоение казалось Зигфриду постыдным.

Роскошной, златотканой одежды в обиталище Альбриха, предпочитавшего шелку и бархату самодельный балахон из козьих шкур, были полные сундуки.

Многие пациенты Альбриха в благодарность за лечение дарили карлику парадное платье или штуки сукна. Большинство гостей Альбриха являлось его пациентами.

Между тем, прибегнуть к помощи доктора Альбриха мог не всякий - ни корова, ни волчица до скалистого острова в сердце Нифльзее просто не доплыли бы. Но зато уж те, что добирались до Альбриха, страдали обычно не циститом и не конъюнктивитом.

Крылатый бык Войнемен, принимавший на время визитов на остров вид не обремененного интеллектом мужичка с квадратным лицом гладиатора, страдал, как объяснил Альбрих, "раздвоением эфирной природы". Вследствие этого раздвоения, два из трех дней Войнемен был совершенно невменяем. Не узнавал родню, насиловал женщин и скотину, третировал жителей далекого южного города Ур, которому издревле покровительствовал. Сжигал посевы своим раскаленным дыханием, рушил плотины...

Болезнь Войнемена была неизлечима.

Альбрих помогал несчастному рекомендациями. Они сводились к тому, чтобы два из трех дней проводить анахоретом в укромном святилище, устроенном в честь крылатого быка набожными жителями далекого южного города Ур.

Войнемен многословно благодарил Альбриха и довольный возвращался на свои юга. А через три месяца приходил снова, хмурый и нервный, чтобы получить те же самые советы.

- Просто ему у нас нравится! - пояснил Зигфриду Альбрих.

Другой завсегдатай Нифльзейской санатории, сильф Соере, страдал от неразделенной любви. Да так отчаянно, что на время даже терял способность летать.

Объекты у этой неразделенной любви были все время разными. И, как правило, к народцу сильфов не принадлежали.

Только на памяти Зигфрида, Соере угораздило влюбиться в земную женщину, жрицу Фрейи, в русалку с Нормандского побережья, в растение вербену, чей дух принимал для потехи женоподобное обличье на празднике летнего солнцестояния в краю бриттов, и в Царевну Лебедь из далеких северо-восточных земель.

Для ловеласа Соере, который не считал обязательным принимать форму-человек для визитов к Альбриху, будучи неоправданно высокого мнения о своей настоящей изломанно-хрупкой, скрипучекрылой, длинноухой и вдобавок полупрозрачной личине, у Альбриха всегда был наготове золоченый бидончик с вязким приворотным эликсиром.

Варево имело цвет птичьего помета и приблизительно такой же запах.

Видимо, эликсир действовал исправно - стал бы иначе Соере прилетать за ним из своей Британии?

Всякий раз Соере считал необходимым сетовать, что магическое средство влияет на женщин как-то не так. То чересчур медленно, то не на ту, а временами вместо взаимности обеспечивает лишь учащенное мочеиспускание.

Зигфрид очень любил слушать гостей. Прислуживать за столом ему было в радость.

От них королевич узнал о великом и ужасном мире за горами не меньше, чем из ученых наставлений Альбриха.

Низложенные цари, приползавшие к Альбриху за новой пиар-программой в сопровождении своих преданных сивобородых жрецов, не хуже Экклезиаста растолковывали Зигфриду скоропортящуюся природу глории мунди.

Рассорившиеся с музами поэты, которые изредка приходили к чудесному Нифльзее, чтобы зачерпнуть флягой вдохновения (ведь и впрямь там, в глубине озера, бил животворный ключ), научили Зигфрида ценить свои скромные дары.

Саламандры, гномы и сильфы, с их мелочной гордыней и копеечными страстишками крепостных в царстве Природы, утвердили Зигфрида в мысли, что быть человеком - почетно и сладостно.

А когда в доме на острове кто-то из страждущих умирал, Зигфрид опрометью бежал в свою каморку за очередным уроком. Он доставал стеклянный ларец, где с некоторых пор покоился золотой снежок с Кошачьей Головы, и, под грузное туканье сердца, высматривал, не тает ли.

Любопытное дело, кто бы ни умирал, Зигфрид не испытывал жалости. Альбрих говорил: после купания в крови дракона душа Зигфрида ороговела.

Слушая гостей, королевич и сам запомнил множество историй - поучительных, душераздирающих, смешных. Но его "короночкой" оставалась история о Фафнире и Конане. Ведь была она одновременно и поучительной, и душераздирающей, и смешной. Зигфрид рассказывал ее всем подряд месяца три, пока не надоело.

Пациенты Альбриха реагировали на историю очень живо. Еще свежа была память о баснословных подвигах Конана из Киммерии. Практически все уважали затворника-Фафнира. Хотя попадались, конечно, оригиналы, наподобие существа, которое Альбрих звал Тополем. Но таким, как Тополь, даже имя вождя гуннов Атли ничего не говорило...

Тополь был со всех сторон особенным.

Поначалу Зигфрид счел его духом дерева, принявшим форму-человек для облегчения коммуникации с мудрым карликом.

Но Зигфрид ошибся. Все было с точностью до наоборот.

Кому же не известны истории о детях, воспитанных волчьей стаей? О ромулах и ремах, которые, перекантовавшись в волчицыных сосунках, в десять лет неспособны назвать себя, зато прекрасно перемещаются на четвереньках, охочи до несвежего мяса и виртуозно вычесывают блох? О маугли, для которых Библия равна кулинарной книге, а кулинарная книга - соломе, в том смысле, что все три не пригодны в пищу?

Таким был и Тополь. Но воспитан он был не волками, а деревьями.

Как получилось, что родители оставили годовалого малыша в чаще, история умалчивает. Может, были выпимши. А может не решились умертвить чадо своими руками, понадеялись на лесную нечисть.

Однако ребенок выжил, окреп и повзрослел - липы и клены колдовского леса Оденвальд взяли его на свое иждивение.

Княженика и земляника, голубика и клюква, черника и малина питали малыша с июня по октябрь. Лещина и грибы скрашивали холодную осень. Всю зиму, подобно своим лиственным собратьям, ребенок спал в дупле пятисотлетнего дуба, зарывшись в листья и сухую траву. А в марте просыпался, чтобы испить бодрящего березового сока.

Волчьи дети видят волчьи сны. Тополю снились грибные дожди и блудливые весенние ветры.

С тех пор, как Тополю исполнилось десять, спал он исключительно стоя...

Однажды Зигфрид заметил Тополя на берегу Нифльзее. Руки его были подняты к небу и замкнуты над головой в древнем молитвенном жесте, образуя некий контур кроны.

Безмятежный и отчужденный, Тополь стоял на одной ноге, поджав другую к внутренней стороне бедра. И хотя позу он не переменял битых три часа, ни одна мышца его тела не дрожала утомленно. Глаза Тополя были широко открыты. Походили они, кстати, на желуди - и цветом, и отсутствием выраженного света заинтересованности происходящим, каковым лучатся глаза людей и домашних животных.

Человеческое было Тополю глубоко чуждо.

Опечалившись, он садился на корточки и начинал мести по земле расслабленными, как плети, руками - ни дать ни взять плакучая ива на ветреном берегу.

Безобидный Тополь рождал в Зигфриде брезгливую антипатию, королевич его сторонился.

От общества же некоторых других гостей Зигфрида ограждал Альбрих. В таких случаях Зигфриду бывало нелегко сдержать гнев, ведь он так любил новые знакомства.

- Что это был за господин сегодня утром?

- Не твоего ума дело, малыш. К общению с такими господами ты еще не готов.

Обращение "малыш", а главное обидный тон, которым вся эта тирада была произнесена, возмутили гордеца Зигфрида.

- Почему ты всегда стремишься меня оскорбить? - воскликнул королевич. - Почему ты все время меня вышучиваешь? Называешь "малышом"?

- Твои родители короли тебя избаловали, - дружелюбно пояснил Альбрих. - Ты привык, что тебя уважают просто так. За то, что ты Зигфрид, сын Зигмунда. Для молодого мага это вредная привычка. Поскольку духи и стихии не будут уважать тебя просто за то, что тебя родила королева. Их уважение нужно заслужить.

- А если я не заслужу?

- Тогда они сожрут тебя.

- Ты когда-нибудь видел, чтобы крысиной стаей верховодил цыпленок? - вставила слово щука-с-навершия-посоха. Альбрих велел ей заткнуться, легонько шлепнув по темечку.

- И все равно, если бы ты обращался со мной по-человечески, я любил бы тебя как родного отца. А так - извините, - буркнул Зигфрид. Он очень рассчитывая задеть Альбриха.

- Учителя бывают двух видов, - на сей раз пучеглазое лицо карлика было серьезно. - Первые - это учителя, которых любят ученики. Вторые - это учителя, ученики которых вырастают самостоятельными и сильными. Мне не нужна твоя сыновняя любовь. И чья-либо еще любовь мне тоже не нужна.

Зигфрид мучительно обдумывал услышанное.

Он часто ссорился с Альбрихом (то есть бывал с ним непочтителен). Он нередко дулся на Альбриха и в сердцах честил его "кочерыжкой". Однако он был уверен, что Альбрих ему как минимум симпатизирует, раз уделяет ему так много времени, кормит его, охраняет... Наконец Зигфриду показалось, что он нащупал ответ.

- Послушай, Альбрих, Фафнир говорил мне, что когда я стану Ловцом Стихий, то со временем превзойду свою человеческую природу. Это значит, со мной тоже когда-нибудь будет так? И я тоже не буду нуждаться ни в чьей любви? - тихим голосом спросил Зигфрид, его голубые глаза невольно увлажнились.

- Если, - запальчиво пискнула щука, но, поймав сердитый взгляд хозяина, застыла, словно неживая.

- Что - "если"? - гневливо передразнил тварь Зигфрид.

- Ты забыл добавить слово "если", - пояснил Альбрих. - Если ты сделаешься Ловцом Стихий, если превзойдешь свою природу, ты станешь подобен мне.

Альбрих говорил еще долго. О том, что не нуждаться в любви и быть черствым, бессердечным злодеем - не одно и то же. О том, что любовь - это клей, который стягивает части мира вместе. Что деятельно нуждаются в дополнительных порциях этого клея только люди неполноценные, которые плохо склеены сами. ("Всякие педофилы, некрофилы и вампиры", - уточнила щука.) Что нормальным людям, если они не собираются размножаться, хватает той любви, которая растворена в воде и воздухе.

Тогда Зигфрид впервые позволил себе усомниться в правильности выбора, сделанного на Гнитайхеде, у пещеры.

Прошло еще два года.

Зигфрид покончил с ботаническими и зоологическими премудростями и находился на дальних подступах к королевству сновидений.

В его активах теперь числились наречия некоторых животных. Из языка птиц он по-прежнему знал немногое, например, что февральское синичкино "ци-ци-би!" означает "ну и фигня!"

Он самостоятельно изловил и подчинил своей воле духа горного источника и научился виртуозно начищать салом парадные сапоги Альбриха.

Зигфрид много чего прочел. Впрочем, магические книги теперь казались Зигфриду скучными. Он даже сложил сожалеющее двустишие:

                                    Магические книги

                                    Лишены интриги

Обнаружив сундук с римскими и греческими сочинениями, Зигфрид с упоением проглотил их все.

Интриги в них хватало.

 

 

< . . . >

 

 

Повесть была опубликована в журнале "Мир фантастики", 2007, №6

Также – в сборнике "Фэнтези-2008" (ЭКСМО)

 

 

 
 
 

 

 

 

 

Rambler's Top100
Вышел "Пилот мечты" – пятая книга цикла "Завтра война" и первая книга о пилоте Андрее Румянцеве. Александр Зорич и Клим Жуков открывают новые тайны! Пилот-раздолбай против джипсов и пиратов: кто кого? Состоялся электронный релиз сборника рассказов и повестей Александра Зорича "Повести о хорошем". Как обычно, новая книга А.Зорича бьет рекорды популярности в своем классе – в данном случае, среди авторских сборников хорошей прозы. Зимой 2012 г. вышел роман "Пилот вне закона": шестая книга цикла "Завтра война" и вторая книга о пилоте Андрее Румянцеве. Зорич и Жуков открывают всё новые тайны! Пилоты суперпиратов против конкордианской гвардии: кто кого?