Новости
Произведения
Об авторе
Пресса
Галерея
Миры
Игры
Форум
На первую страницу 
Zorich.ru | Пресса | Рецензии
 
 
З.Янсенист. Зорич как анахронизм, или Палимпсест наизнанку
(прогуливаясь вокруг романа "Карл, герцог")
  
  

Зорич А. Карл, герцог: Роман. – М.: ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2001. – 458 с.

Зорич А. Первый меч Бургундии: Роман, рассказы. – М.: ЗАО Изд-во Центрполиграф, 2001. – 477 с.

 

Источник рецензии: Литературная Россия, №9 от 1 марта 2002 г.

 

Скачать электронные книги А.Зорича на ZorichBooks.com

 

 

У Станислава Лема есть вполне борхесианский рассказ – псевдорецензия на несуществующий роман несуществующего автора. Рассказ называется, соответственно, "Альфред Целлерман, "Группенфюрер Луи XVI"".

В романе, как повествует нам квазирецензия, изложена история сбежавшего в конце Второй мировой в Южную Америку (опять привет тебе, Борхес) офицера СС, предусмотрительно прихватившего с собой чемодан накопленных за войну "зеленых". На имеющуюся валюту, с помощью некоторого количества бежавших немцев, немецких же проституток, метисов и, по-моему, даже индейцев, группенфюрер (уж не помню, как его звали) начинает строить (в пампе? в пампасах?) – чемодан, видимо, оказался немаленьким, а купюры крупными – французский двор самой известной по массовой литературе – по романам Дюма, в частности – эпохи. Игра идет серьезная, на развалинах индейского города возводится пародия на королевский дворец и прочие строения, как их представляют себе участники игры, все это окружается крепостной стеной, и бредовый мир замыкается в себе. Немецкий, на котором говорят за этой стеной, объявляется французским, реалии и предметы соответствующим образом переобозначаются, участники фарса получают имена из вышеупомянутых бульварных романов, а на кого таковых не хватило – имена, произведенные от названий вин и коньяков. Жизнь они ведут не менее бредовую, уделяя "придворным" обязанностям минуты, а остающиеся часы – либертинажу в соответствии со своими наклонностями. Постепенно, однако, игра-притворство и разврат-призвание переплетаются между собой все более тесно (этому способствует и смертная казнь за "государственную измену", то есть за нарушение игрового уговора, сомнение в "реальности" происходящего), интриги вспыхивают нешуточные, жизнь при королевском дворе кипит...

В какой-то момент в романе появляется "чужак" – доставленный из Европы племянник "монарха", которого наиболее хитроумный царедворец, за ним посланный, ухитряется очень плавно ввести в материализованный бред дядюшки по ходу продвижения сквозь джунгли ко двору. Как замечает Лем, именно этому персонажу суждено разорвать игру и привести роман к концу, однако он со своей задачей не справляется – какое-то время покатавшись твердой карамелью в зубастой пасти королевского двора, он отправляется "под язык", укрывшись в покоях одной из "придворных дам". Короля убивает свита – пытаясь оборвать фарс, чтобы добраться до его движителя: чемодана с баксами; чемодан, однако, оказывается пустым, и игра снова продолжается – за неимением лучших вариантов. И только с третьей попытки роману удается закончиться, что знаменуется появлением конной полиции, изумленно взирающей на маячащие за крепостной стеной химерические фигуры...

Почему я уже третий абзац пытаюсь спрятаться от романа Зорича за рассказом Лема? Конечно же в первую очередь потому, что роман этот предельно жесток в своей литературной избыточности – так жестока галлюцинация несчастного, принявшего ЛСД и погруженного добрым доктором Айбо Литтлом в ванну с физраствором, куда проникают из внешнего мира только эманации беспечного дельфина, наворачивающего круги в бассейне по соседству. Как правило, экспериментальный роман – а "Карл, герцог" роман безусловно экспериментальный, причем экспериментальность его (что частью и обусловливает вышеупомянутую жестокость) держится на строгой привязке к классической нарративной схеме, от которой Зорич ни на шаг не отступает, повествуя нам о жизни Карла, герцога Бургундского, от обстоятельств его появления на свет до обстоятельств его с этим светом расставания -– экспериментальный роман, говорю я, щадит нас, устанавливая дистанцию между собой и нами изменениями ли в повествовательной структуре, переделкой ли оптики читательского глаза, акустики читательского уха, физики читательского тела, сексуальности читательского пола, или, не к ночи будь помянута, пустоты читательского сознания – да просто скукой, если роман неудачный. Зоричу же удалось провезти в империю литературного экспериментирования – каковое уже лет скоро сто как превратилось в нормативную литературную практику, хи-хи – контрабанду, не декларируя, при всей очевидной дороговизне, свой товар – письмо галлюцинаторной яркости (впрочем, товар ли? допускаю, что Зорич намеревался продавать что-то другое, а письмо полагал, возможно, просто тарой; так дешевый японский фарфор заворачивали в драгоценные впоследствии – но тогда в Японии не стоившие ломаного гроша, а в Европе еще не увиденные – укиё-э). Но именно письмо застает нас врасплох. Роман проскальзывает таможню, не уплатив пошлину спасительной для читателя дистанции, не заняв положенную в классификации жанров клетку, и просто бросается в глаза. Эта процедура де-классификации текстом самого себя, снятия дистанции чтения и погружения читателя непосредственно в агрессивную среду письма, сплошь состоящую из высокоактивных свободных радикалов, – больше всего напоминает одну из мистических процедур, коими роман переполнен; ибо если уж попытаться определить его жанр, то это будет и не исторический роман, разумеется, и не альтернативная история, ибо истории автор придерживается строго (кроме одного места, пожалуй, но тогда, когда это уже неважно, боже мой, уже неважно), а история мистическая, написанная "с той стороны сцены", откуда к нам всегда доносится лишь одно безмолвие. Мистическая история Кваттроченто, гм. Хотя Италия тут так, где-то сбоку. Или, если уж эту мистику относить к себе, то, допустим, мистическая история глаза... кстати!

Но все же, почему Лем (о котором мы уже почти забыли, да?)? Если оставить в стороне мелкие ассоциации (тоже Людовик, хотя и не тот; тоже двор, хотя в основном бургундский; автор явно мнимый, хотя все же есть; тоже рецензия, хотя роман и существует), самым главным будет общность инструмента построения – в случае Целлермана сюжета, в случае Зорича письма; инструмент же этот – анахронизм. Помните основное правило игры у персонажей Целлермана – не проговориться? Так вот, персонажи Зорича проговариваются постоянно. И не только персонажи, но и предметы, явления, события, факты, комментарии. Одна сплошная проговорка. Я уж не говорю про мат, которым обильно уснащен роман – мало ли, что-то же они бормотали себе под нос в этом пятнадцатом веке, попробуй переведи. Сложно найти в романе метафору или просто себе эпитет, что не были бы изготовлены перенесением в пятнадцатый век (время действия) реалий из чужого времени и чужой культуры (которые тщательно комментируются в примечаниях, чтоб не дай Бог не потерялись). Во всем остальном роман вполне классичен; только безудержный анахронизм при неприкосновенности всех остальных переменных литературного произведения и позволяет проделать фокус с устранением читательской защиты и придать письму почти невыносимую яркость. И чем главнее герой, тем анахроничнее его психическая ткань; верхом же анахронизма является речь безличная, "объективирующая" роман как таковой, как действие, т.е. наполняющая пространство чтения данной литературной реальностью, ткань собственно романная, из которой уже и вырастает анахроничное сознание персонажей. К этому привыкаешь, да – к концу чтения сцена все же отдаляется, на ней движутся фигурки, а весь анахронизм впитывается, уже почти весь впитался в самого читателя. Мавр сделал свое дело, типа. Однако будьте осторожны; по прочтению романа некоторое время испытываешь отвращение к литературе как таковой. Это расплата – не Зорича, а наша – за яростную избыточность письма, за слом перспективы (а ведь пятнадцатый век все ж таки), за схлопывание дистанции между письмом и чтением. Дело тут, может быть, в том, что сам роман написан не человеком, но проектом (после нескольких презентаций авторов самого Зорича это уже секрет Полишинеля), причем так же, как предметом романа является мистическая изнанка или подложка некой истории, мистической изнанкой письма становится Зорич как таковой; Зорич пишет роман, а роман пишет Зорича, пишет собой, поверх себя или наоборот, на собственной изнанке. И поскольку мы находимся по эту сторону бумаги, а Зорич по ту, для нас не Зорич надписан на романе о пятнадцатом веке, но наоборот – роман на Зориче. Все вроде как надо, а палимпсест получается наизнанку.

Математик по профессии и семиотик по призванию Анисимов в одной из своих популярных книжек предположил, что необходимым условием присуждения роману Нобелевской премии является включенность в его структуру – разумеется, рекурсии. Легко предположить, что предметом любого хорошего литературного объекта является процедура литературного производства как таковая, данный ее вариант. Роман Зорича обречен нравиться искушенным любителям литературы (если они готовы допустить царящий в романе беспредел – я имею в виду далеко не только письмо, о котором уже столько сказано выше, хватит, пора с этим заканчивать), поскольку он пишет то, как он пишется – как в бурлящем бульоне спекаются невозможные, невозможно точные аминокислоты анахронизмов, слипающиеся в жизнеспособные белки потоков сознания и действия персонажей Европы пятнадцатого века. Мистика не знает времени; время создается литературным текстом; "Карл, герцог" – это литература, не отсекающая за собой бесконечные пуповины, тысячи марионеточных нитей своего мистического происхождения.

Впрочем, роман может быть хорош и для человека, не испытавшего проблем с дистанцированием от него. Роман и о любви, кстати, вы знаете, вот ведь тоже. Правда, в немалой степени о любви гомосексуальной, ну, что ж теперь делать. В нем много замечательных психологических эпизодов, иногда длиной в полглавы; мастерских батальных сцен; с великолепной точностью рассчитанных сюжетных цепочек. Роман любопытен своей порнографичностью; впрочем, как по мне, мужчины в нем слишком мужчинны (не исключая гомосексуалов), а женщины – женщинны (эти, если не ошибаюсь, практически все натуралки), и любятся они, как правило, с какой-то просто обескураживающей своей безусловностью напористостью; Зорич не жалеет красок на живописание мин(ь)етов и прочих прелестей прыщущей из всех щелей сексуальной активности. Может быть, это лишь одно из проявлений общего неистовства, царящего под обложкой "Карла, герцога". Этакая безусловность чувств и определенность характеров, расплата – уже самого Зорича – за разнородность материала, из которого они слеплены. Может быть. Как-то это все слегка напоминает нам... Вот-вот-во-от... Вот примерно в этой точке мы как-то смутно начинаем вспоминать, что Зорич-то, он ведь уже много романов написал, и, потирая руки от нетерпения, переходим к заключительной части нашей заметки.

О да! Зорич написал и издал уже не по одному разу добрый десяток книжек в жанре фэнтези – странноватой, чересчур шикарной, нескромной, но все же определенно фэнтези; и еще одну любопытную книгу в жанре киберпанка – вполне настоящего киберпанка. Смелые мужики рубятся там на двуручных мечах и стреляют из всего, что может стрелять; и женщины красоты неописуемой дарят свою роскошную, изобретательную, высшего качества любовь самым лучшим из них. Могучие маги темпераментно сворачивают миры в трубочку и засовывают вестимо куда; задумчивые путники пылят по извилистым дорогам, где на каждом повороте ждут леденящие душу опасности. Законы жанра, в общем! Несмотря на переизбыток литературы – а все же соблюдаются! И нам становится весело при мысли, что доверчивые зоричевы читатели, и так замученные злокозненными мозговывертами неутомимого автора, в привычной лакированной обложке с мужественным мужчиной и женственной женщиной получат это клокочущее волхвование... Впрочем, что это я?! В голливудских исторических мелодрамах (надеюсь, не ошибаюсь в определении) персонажи тоже особо не выделываются, говорят нормальным языком, и ведут себя нормально, как стопроцентные американцы – чем не анахронизм тебе? Так что все пучком, братва. Фаны Зорича не пострадают. Спасибо им, единственным, кто оказался способен сформировать рынок, достаточный для выживания проекта. И эта рецензия их вряд ли напугает – они ее просто не увидят. Так что предупреждаю тех, кто, наоборот, – не покупает книг в пестрых лакированных обложках (если такие люди еще есть на свете): внимание! Под одной из них скрывается, возможно, один из наиболее интересных литературных экспериментов последних лет и точно – богатейшая проза. По-моему, стоит почитать. Вам может понравиться.

 

 

 
 
 

 

 

 

 

Rambler's Top100
Состоялось издание романа "Римская звезда". Новая книга Александра Зорича посвящена древнеримскому поэту Публию Овидию Назону Завершено переиздание романов о Своде Равновесия. Теперь в новом оформлении можно приобрести все четыре тома цикла: "Люби и властвуй", "Ты победил", "Боевая машина любви" и"Светлое время ночи".Выпущена и поступила в продажу игра "Завтра война" по сценарию Александра Зорича. По признанию критиков, игра стала "самым атмосферным космическим симулятором" в истории жанра.