Новости
Произведения
Об авторе
Пресса
Галерея
Миры
Игры
Форум
На первую страницу 
Zorich.ru | Пресса | Рецензии
 
 
М.Звездецкая. О "Римской звезде"
 
 Римская звезда 
 

Александр Зорич. Римская звезда. Роман. – М.: "АСТ", 2007. – 286 с. – (Интеллектуальный детектив).

 

Скачать электронную книгу на ZorichBooks.com

 

 

Начать надобно все-таки с предисловия.

Предисловие к книге А. Зорича «Римская звезда» (в первом названии – «Золотая звезда») написал Владимир Березин. Написал в той манере, которая стала его личным и брендом и трендом.

Манера эта характеризуется простым и беспроигрышным правилом: мы пишем не о книге, но вокруг книги, что дает возможность блеснуть и мудромыслием и эрудиций — подчас не к месту, иногда и вовсе невпопад, но всегда и непременно — из глубин традиции.

С пониманием относимся, только из предисловия почему-то ничего не следует и ничто не вытекает: темно и вяло струится рассудительная речь Березина, полная экивоков и подмигиваний в сторону мировой культуры.
Нет, конечно, это текст имеет право на самостоятельное существование: о чем бы ни помыслил Березин, всегда найдутся у него и читатели и почитатели. Но почему вдруг сочинение это стало вдруг предисловием, знает одна златокудрая Геба.

А, может, и она не знает.

Боги ведают, как я люблю Березина, но ежели бы я с перепугу сочла его эссеи предисловием, книгу бы читать не стала никогда: очень у меня душа нежная, эдакаого разухабистого дискурса не приемлет.

Однако же я прочла.

 

1. «Когда б мы знали, из какого сора…».

Однажды в частном письме к Зоричам я написала, что бедные мы люди — все без исключения, но вдвое бедные те, кто ушиблен культурой. Если ты ею ушиблен, то уже никогда не отделаться от памятных зарубок на теле мировой словесности. Ты припоминаешь их даже тогда, когда, казалось, время их зарастило.
Такой зарубкой для меня стало название «Золотая звезда», измененное издателем ввиду глубокой его непонятности нынешней читающей публики. Хотя, казалось бы, какие трудности в том, чтобы припомнить Овидиевы «Метаморфозы»?

«Эту же душу его, что из плоти исторглась убитой,

Сделай звездой, и в веках на наш Капитолий и форум

Будет с небесных твердынь взирать божественный Юлий!»

Так он это сказал, немедля благая Венера

В римский явилась сенат и, незрима никем, похищает

Цезаря душу. Не дав ей в воздушном распасться пространстве,

В небо уносит и там помещает средь вечных созвездий.

И, уносясь, она чует: душа превращается в бога,

Рдеть начала; и его выпускает Венера; взлетел он

Выше луны и, в выси, волосами лучась огневыми,

Блещет звездой, —

вот она та самая золотая звезда, встреча с которой решительным образом меняет судьбу Публия Овидия Назона.

Роман Зорича не претендует на историчность, хотя тщательно ее соблюдает. Его Овидий — вовсе не римский поэт, хотя похож на него до чрезвычайности. Судьба Овидия в романе заканчивается отнюдь не так, как это было на самом деле. Но какое это имеет значение, если текст романа освещает Золотая звезда?

Достоверно известно, что осенью 8 года нашей эры Овидий по приказу Цезаря Августа и по совершенно непонятным причинам был сослан в отдаленные Томы на берегу Черного моря (современная Констанца) и там же в 17 году нашей эры умер, так и не дождавшись облегчения участи ни от Августа, ни от его преемника Тиберия.

Томы страшно тяготили Овидия, и писались у него потому всё больше печальные элегии, да грустные письма с Понта:

Ежели кто-нибудь так об изгнаннике помнит Назоне,

Если звучит без меня в Городе имя мое,

Пусть он знает: живу под созвездьями, что не касались

Глади морей никогда, в варварской дальней земле.

Вкруг – сарматы, народ дикарей, и бессы, и геты, –

Как унижают мой дар этих племен имена!

Овидий Зоричей — тот же поэт-изгнанник, полный страстей и страданий. Вот только судьба его складывается иначе. Во-первых, достоверно известно, почему Овидий попал в ссылку: его предал друг и брат-поэт Рабирий. Во-вторых, с целью отомстить злополучному Рабирию, Овидий из ссылки успешно бежит.

И здесь возникает вторая памятная зарубка, которая многое проясняет в романе.

Это самое имя Рабирия. Мы помним его по «Речи в защиту Гая Рабирия, обвиненного в государственном преступлении», произнесенной Марком Туллием Цицероном в первой половине 63 года до нашей эры. Как известно, Цезарь «нанял человека, который обвинил в государственной измене Гая Рабирия, чьими стараниями незадолго до того сенат подавил мятеж трибуна Луция Сатурнина. А когда жребий назначил его судьей в этом деле, он осудил Рабирия с такой страстностью, что тому при обращении к народу более всего помогла ссылка на враждебность судьи» (Гай Светоний Транквилл. Жизнеописание двенадцати цезарей: Божественный Юлий).
Возможно, Зоричи назвали антагониста Овидия Рабирием без особых на то причин, но кажется мне, что сыграла с ними шутку читательская память. Не случайно, именно Рабирий в романе Зоричей приходит с Овидием в злополучный флигель, над которым сияет золотая звезда на вилле и в котором по сю пору живет дряхлый, но воистину бессмертный Божественный Цезарь, удерживаемый в человеческом теле магической пентальфой.

Рабирий приводит друга Овидия к врагу Цезарю, выступая проводником между разными реальностями: реальностью Гая Юлия Цезаря, в коей он обвиняемый и гонимый (историческому Гаю Рабирию грозило бичевание и распятие на кресте), и реальностью Цезаря Августа, в коей уже сам Рабирий обвинитель и гонитель.

Несчастный Овидий еще не успел осмыслить, с кем ему довелось встретиться, ан уже готов донос, и вот: «Если мне труд роковой и стихи ненавистны не стали, / То и довольно с меня — я же от них пострадал».

 

2. Или немного «о природе вещей».

Что движет Овидием в ссылке? Желание вернуться в Рим и наказать Рабирия, ибо тот не только доносчик, но еще и недостойный поэт, которому иномирные силы послали мерзкую тварь стригу — Музою:

«Засыпая, я думал о том, что, в принципе, прикончив Рабирия, я оказал бы Риму добрую услугу. Причем не только поэтическому Риму. Ведь ничего хорошего стрига, пожирательница младенческих кишочек и менструальной крови, надиктовать человеку не может. Но самое ужасное, надиктованное стригой "плохое" скорее всего не будет бесталанным… И если хорошие поэты создают прекрасные невидимые цветы, целые поля синих маков и охряно-желтых крокусов, которые, отцветая, производят семена —падая с небес на землю, эти семена через некоторое время прорастают на ней цветами самого разного свойства — от детей, цветов жизни, до цветов папоротника и девушек в цвету, то что создает в тонком мире плохой поэт, со стригой на плече? Дерьмо? Ах, если бы! Скорее уж антицветы, не дающие цветам вегетировать. А еще вернее — своеобразный злой апейрон, втянув который ноздрями, человек начинает верить, что цветы — бабская забава, что боги выдумка жрецов, а жрец, по определению, способен только "жрать", что любовь нужна для хорошего траха, а Отечество там, где лучше кормят.

Светлые боги, вы слышите меня? Я не хочу знать, что именно создают в тонком мире стихи Рабирия, даже боюсь этого знать! Я слишком устал знать, я хочу домой, я лично прощаю его, этого опухшего от излишества лгуна. Но, светлые боги, прощать его не имеете права! Ведь иначе мы верить в вас перестанем, вообще перестанем верить!

Посмотрите на нас со своих снеговых высот, мы здесь».

Иномирная природа слова — тема столь старая и столь сложная, что мы рискуем погибнуть без сопротивления, увязнуть напрочь безо всякой надежды выпутаться.

Но и у нас есть проводники и учители, которые всякому взыскующему объяснят природу имен и связь имен с вещами и Отцом Предвечным.

Правда, эллинистическая философия слова прежде всего — платоновская, а еще вернее — плотиновская, никакого Единого Бога-Творца в ней нет, зато есть « эйдосы» как понятийные прообразы вещей и одновременно их изначальные имена, определяющие историческое существование вещи.

Идеалистам-эллинам наследуют средневековые номиналисты, которые спорят со средневековыми же реалистами об онтологичности или же условности имени, что в рамках христианской парадигмы прежде всего означает полемику об условности Имени Божия, и только потом имени — вообще. Укоренено ли Имя и всякое имя в бытии, или же это просто условные знаки, символы предметов, созданные самим человеком? Связаны ли имя и предмет? Нуждается ли предмет в имени? Может ли предмет существовать, не имея имени? Нужны ли имена только лишь для упорядочения психической деятельности, а также для передачи своей мысли о предмете другим? Или в имени действительно сияет Свет Невечерний и замысел Божий о мире и о творении?
Русская религиозная философия начала XX века решила этот вопрос так: Имя вещи и есть субстанция вещи, оно – мистический корень, которым человек связан с иными мирами. Или, как написал отец Павел Флоренский: «Имя, вот что объясняет Тайну мира. Имя Божие объясняет ее предельно, имена (слова) — частично. В языке, как таковом, заложено объяснение бытия».

И поэтому слово — магично. Словом был сотворен мир, словами изменяют существующую нынешнюю реальность мира. Магичность слова предполагает наличие в нем ряда естественных и сверхъестественных сил и энергий, свойственных слову из самого его строения и происхождения, то есть неустранимых из него, с помощью которых человек имеет возможность воздействовать на тварный мир как на живой организм. Словом и через слово мы познаем реальность, и слово есть самая реальность. Слово символично: оно больше себя самого. И притом больше двояко: будучи самим собой, оно вместе с тем есть и субъект познания и объект познания, именующее и именуемое, энергия познающего и энергия познаваемого.

Когда Зоричи пишут роман об опальном поэте (эта опала вросла в мировую литературу, живее всего отозвавшись в русской литературе у Пушкина и у Бродского), они не могут обойти вниманием магическую природу поэзии. Овидий стихами и словомыслями воздействует на тварный мир: гибнут враги, удается побег из ссылки, красавица жена остается верною и дожидается Назона. Попутно устраивается великая любовь друга Назона, гладиатора Барбия — не без вмешательства Божественного Цезаря, золотая звезда которого ясно блещет в поднебесье и скрыто светит на земле.

Римская звезда — ничто, золотая звезда — всё, потому что она точка возврата и одновременно точка невозврата, место, где решается судьба и Вечного города и его жителей.

 

3. Где же тут фантастика?

Прав писатель Березин, когда замечает, что фантастическому критику невозможно объяснить роман Зоричей без введения новых сущностей, как-то: альтернативная история, криптоистория и т. д. Но на самом деле «Римская звезда» в данных сущностях совершенно не нуждается.

Формула «Альтернативной истории» используется для оценки произведения, которое эту формулу разыграло как по нотам: там поучаствовали и a,b,c + d в квадрате. Что бы было, если бы реальный Публий Овидий Назон…

Но Зоричам нет дела до реального Овидия, они берут от него только имя, которое для них в данном случае симулякр поэзии, прежде всего римской. А дальше они пишут вольную биографию поэта, ориентируясь прежде всего не на исторические факты (хотя и не расходясь с ними), но на его поэзию:

Песни являются в мир, лишь из ясной души изливаясь,

Я же внезапной бедой раз навсегда омрачен.

Песням нужен покой, и досуг одинокий поэту –

Я же страдаю от бурь, моря и злобной зимы.

Видимо, потому так реалистично и достоверно выглядит жизнь Овидия в ссылке, что стоят за ней «Скорбные элегии» и «Письма с Понта».

Являются ли вольные размышления о судьбе поэта и поэзии — фантастикой в ее жанровом понимании и членении? Нет, конечно.

Значим ли элемент фантастического для развития сюжета романа? Безусловно, но в той же степени, в какой значим любой вымысел. «Фантазия подчеркивает явь», — так писал об этом другой опальный поэт, Иосиф Бродский.

Роман «Золотая звезда» вполне реалистичен, правда для реальности римского эпохи, но разве не про ту эпоху идет речь?

А то, что мы пишем про те лета в выражениях современных, так на то мы и современные авторы. В очередной раз все линии замкнулись, и снова перед нами золотая пентальфа, необоримо не пускающая ни нас в Рим, ни Рим к нам.

Все, что остается, это читать о Риме, а потом о нем фантазировать.

 

4. «Доколе, Катилина?»

И всё бы было бы хорошо и ладно, кабы не желание Зоричей быть любезными своему народу и не проистекающее отсюда интересничание с сюжетом, когда завлекательность истории делается важнее, нежели природное ее развертывание, происходящее из самого ее существа. Вольные размышления о поэте и Риме в одно прекрасное мгновенье превращаются в голливудскую кинокартину: глава VII «Назон устраивает счастье» устраняет самую возможность катарсиса, превращая книгу «Золотая звезда» из искусного чтения в чтение сугубо развлекательное.

С другой стороны, финал романа все равно укоренен в традиции постоянных метаморфоз и веселого апулейничества, так что почему бы и нет? Чего хотели, того и навертели:

«Постепенно действительность превращается в недействительность.

Ты прочтешь эти буквы, оставшиеся от пера,

и еще упрекнешь, как муравья — кора

за его медлительность», —

напишет однажды Бродский.

 

И то верно, для чего мы все время умные, если нас никто не может прочитать? Доколе, о Катилина, те, кто пишут хорошо, будут писать невообразимо скучно, а те, кто пишет гаже некуда, будет завлекать в интересную историю? Кто-то должен совместить одно с другим, разве не в этом задача литератора?

И Зоричи — пытаются.

 

 
 
 

 

 

 

 

Rambler's Top100
Роман "На корабле утро": четвертая книга цикла "Завтра война" и первая книга о российском осназе. Александр Зорич открывает новые тайны! Русский осназ против спецназа чоругов: кто кого? Завершено переиздание романов о Своде Равновесия. Теперь в новом оформлении можно приобрести все четыре тома цикла: "Люби и властвуй", "Ты победил", "Боевая машина любви" и"Светлое время ночи".Выпущена и поступила в продажу игра "Завтра война" по сценарию Александра Зорича. По признанию критиков, игра стала "самым атмосферным космическим симулятором" в истории жанра.