Новости
Произведения
Об авторе
Пресса
Галерея
Миры
Игры
Форум
На первую страницу 
Zorich.ru | Пресса | Рецензии
 
 
Д.Володихин. Поэт и Империя
 
 Римская звезда 
 

Александр Зорич. Римская звезда. Роман. – М.: "АСТ", 2007. – 286 с. – (Интеллектуальный детектив).

 

Источник рецензии: журнал Москва, №10, 2007

 

Скачать электронную книгу на ZorichBooks.com

 

 

«Римская звезда» представляет собой роман — литературную игру, где двумя главными игроками назначены поэт и Империя. Не столько даже Овидий Назон и Римская империя, сколько сущности свободного творца и общественного устройства, закованного в латы строгих форм.

Первые главы книги оставляют впечатление «культурного узнавания». Великий поэт и большой озорник держит себя как частное лицо, не соединенное накрепко с какой-либо человеческой общностью. Он — милый, талантливый попрыгунчик, нежный Козлонова, и он — сам по себе, а могучий монстр Империи — сам по себе. На ум идет Александр Сергеевич, побывавший в южной ссылке, а потом Иосиф Александрович, отправленный в ссылку северную. Ах! Вот и Овидий Назон отправляется в дальнее странствие по стопам тех, кто пройдет тем же путем через два тысячелетия. Как же, знаем-знаем-с.

Доля фантастического, относящегося к правилам литературной игры, в романе Александра Зорича относительно невелика: поэт пережил маленькую одиссею после того, как в реальности-1 его биография должна была исчерпаться, а Гай Юлий Цезарь мало того что миновал последний срок, еще и стал чем-то вроде персонифицированного духа-покровителя Римской цивилизации. Империи. Александр Зорич дает ссыльному поэту, из которого Иосиф Бродский сделал почти что советского «несогласного», прийти к согласию со своими врагами и со своими властями. В этом нравственном изменении — суть книги. Зорич вводит принципиально иную схему взаимоотношений свободного творца и Империи: они перестают быть явлениями, наглухо отделенными друг от друга. И неожиданный поворот оказывает эффектное воздействие на читателя.

До отправки в провинциальный город Томы Овидий был одиночкой-в-людской-массе. Немножечко сластолюбцем, немножечко баловнем судьбы, ужасным фрондером и даже чуть-чуть диссидентом. Патриархальные основы имперского строя его нимало не интересовали. И лишь донос графомана Рабирия, считавшегося другом, ссылка, а затем изощренное издевательство, все тем же заклятым другом «поставленное» — как ставят спектакли, — воспламенили в поэте ярость и ненависть, способствовавшие дальнейшей метаморфозе.

Овидий проходит стадии воина, беглеца, мстителя и, местью своей доведенный до полной духовной немоты, сидя в страшной дыре и наблюдая за врагом, сидящим рядышком, находит в себе силы простить предателя, — ради того, чтобы в нем самом душа не умерла. Тоска по любимой жене, Фабии, да и по собственным стихам, ушедшим от Овидия Назона после его бегства из ссылки, пробуждает его, снимает онемение. Попытка складывать стихи «из мужественных поступков» привела к тому, что поэт загнал себя в зловонную отопительную трубу, откуда легко наблюдать банные забавы Рабирия, объекта мести. Там так приятно было, скорчившись в три погибели, мечтать о грядущей сладости убийства! Но в момент худшего, абсурднейшего унижения очнулось ото сна то, что составляет в человеке слепок образа Божия. Главный герой осознает: его положение похоже на муки Одиссея, затаившегося в пещере Полифема. Особая, личная пещера, куда мститель загнал себя сам, погрузила его во тьму: «...моя обжигающая привязанность к нему (Рабирию. — Д.В.), моя ненависть, его несостоявшееся покаяние и мое неслучившееся прощение, часы разысканий и выслеживаний, гранитная тяжесть проклятий и хищный блеск моего клинка... это вот все — пещера. И ненависть — пещера. И месть — пещера».

Происходит душевный перелом. Беглец начинает понимать, какая сила вертит им и его врагом: «Да, я научился видеть в темноте, ходить под себя, забыл о своей Пенелопе. Я обзавелся терпением, характером, стойкостью и верой (в свои силы. — Д.В.). Да, еще немного, и я, возможно, убью вредного циклопа. Но! Даже если я убью Полифема (сиречь Рабирия), еще не гарантия, что я смогу выбраться из его проклятой дыры. А что, если его труп окончательно перегородит мне путь к спасению? А ведь не Полифема мне убивать следует, но выход искать, путь домой! Хотя бы уж потому, что не столько Рабирий виноват. Он лишь проводник той низкой и лукавой силы, что скоро названа будет по имени всесветной религией, о рождении которой все чуткие уже наслышаны от оракулов — ими богат наш банно-лавровый Рим...»

И в этот момент поэт отказывается от мести, предоставив ее высшей силе. Так начинается духовное странствие по направлению к выходу из «пещеры».

Отказ от мести в нашей современной литературе, наполненной призывами «убей гада, или он прикончит тебя!» — случай уникальный и добрый. Прямая апелляция автора — не самого же Назона, лишенного каких-либо мистических способностей провидца! — к христианству свидетельствует об осознанном отношении Зорича к источнику добра в человеке.

А уж отказ от зла ведет к прощению и принятию родного мира. Овидий впервые осознает собственную судьбу как часть огромной всеримской судьбы. Происходит общение свободного творца и Империи, сконцентрированной в Гае Юлии Цезаре, — спокойное, не угнетенное страхом поэта, не исковерканное недостатком почтительности. Выглядит убедительно. Не менее, чем осень Пушкина, примирившегося с Россией в естественном ее виде, имперском...

Концовка романа композиционно избыточна. Движение духа достигает высочайшего накала в сцене прощения Рабирия, следует по нисходящей на протяжении всей истории общения имперского духа с поэтом и, с возвращением поэта к любящей и любимой жене, обрывается. Сюжетная конструкция также завершает круг в точке встречи Овидия Назона с Фабией. И здесь, наверное, следовало бы поставить точку. Получилась бы полнота народной сказки, завершающейся пиром, стеканием «меда-пива» по усам и словами «вот и сказочке конец, а кто слушал — молодец!» Но Зорич упустил счастливый случай закончить книгу эффектно и точно, когда читатель захлопнул бы ее на подъеме добрых чувств.

К 250 страницам, из которых состоит основная часть романа, приторочена дополнительная история размером приблизительно в авторский лист. Здесь пафос повествования разжижен до предела, происходящее принимает комедийный вид и к драматической истории жизни поэта, вернувшегося к отечеству, имеет примерно такое же отношение, как куриные кости к куриному шашлыку. Поэт, пройдя забавные приключения, добывает старинному фракийскому другу любимую и везет ее в ненавистные, но столь привычные места прежней своей ссылки... Концовка смазалась. Зачем это было сделано Зоричем? Трудно сказать. Возможно, сыграла роль принципиальная нелюбовь к хождению на котурнах. Но прежние романы и повести Зорича показывают: не столь уж решительно он избавляется от этого. В повестях «Ничего святого», «Топоры и лотосы», или, скажем, «Дети Онегина и Татьяны» здравый уровень «котурновости» сохранен, ее наличие даже подчеркнуто. Или, быть может, принципиальное принятие отчизны-Империи сделало для поэта безразличным вопрос о том, где ему жить? Несколько неестественно. Скорее, причина, по которой Зорич решил прикрепить к законченному тексту еще одну главу, прозаична. По условиям коммерческого книгоиздания 250 страниц — маловато. Тонкий получается роман, слишком тонкий. Издатель настаивал: «А ну-ка добрать!» Вот и пришлось добрать листочек... Париж стоит мессы?

Александр Зорич склонен играть на инструменте нарочитой модернизации лексики при средневековых или античных декорациях действия. Это относится и к роману «Римская звезда», и к дилогии о бургундском герцоге Карле Смелом, изданной несколько лет назад. Так, в «Римской звезде» появляется счет времени на минуты и... скажем, торговля «престижной недвижимостью». А на страницах романа «Карл, герцог» больное горло уподобляется Зоричем шоссе в Чечне в период боевых действий. Время от времени древнеримские персонажи допускают в речи махровые украинизмы, подчеркивающие их принадлежность «глухой провинции, у моря». Такого рода прием позволяет показать читателю: персонажи и мир лишь условно относятся к древности, все происходящее в равной мере можно отнести и к современности, и к процессам, возвращающимся в историю снова и снова, как пьеса, которую ставят по новой через сто лет после премьеры, а затем через двести, через четыреста...

 

* * *

В итоге осталось сказать: «Римская звезда» — серьезная творческая удача Александра Зорича. Свидетельство интеллектуального и эстетического роста.
«Римская звезда» достойна серьезного и основательного литературоведческого разбора. К настоящему времени это, может быть, лучшая работа Александра Зорича. Рядом можно поставить только дилогию о Карле Смелом, но если там текст наполнен был хаотическим мраком творческого роста, то здесь повествование освещено отблесками истины. Там был май, здесь — август. Стоило прежде написать полтора десятка романов разного качества, чтобы выложить ими, словно каменными плитами, лестницу на эту высоту.

 

 

 
 
 

 

 

 

 

Rambler's Top100
Роман "На корабле утро": четвертая книга цикла "Завтра война" и первая книга о российском осназе. Александр Зорич открывает новые тайны! Русский осназ против спецназа чоругов: кто кого? Завершено переиздание романов о Своде Равновесия. Теперь в новом оформлении можно приобрести все четыре тома цикла: "Люби и властвуй", "Ты победил", "Боевая машина любви" и"Светлое время ночи".Выпущена и поступила в продажу игра "Завтра война" по сценарию Александра Зорича. По признанию критиков, игра стала "самым атмосферным космическим симулятором" в истории жанра.