Вы находитесь на старой версии сайта "Писатель Александр Зорич".
Новая версия этого документа здесь: www.zorich.ru/worlds/zavtra_vojna/
Начало сайта по-прежнему здесь: www.zorich.ru


Александр ЗОРИЧ 

  Без пощады (Завтра война, книга 2)

Фрагмент 3

Главы романа

 

Юбилейный плакат ВКФ России: "Горжусь Россией!" (с) Амок, 2004

 

   Фрагмент 3


 



Новости сайта
А.Зорича


 

 

Февраль, 2622 г.
Лагерь нравственного просвещения им. Бэджада Саванэ
Планета Глагол, система неизвестна

 

 

А 23 февраля, в День Армии и Флота, случилось чудо. Самое настоящее.

Нет, Злочев не воскрес. И не спустились к нам с небес чины ангельские, чтобы сокрушить огненными мечами нерусь и нежить в лице майора-воспитателя Кирдэра, коменданта Шапура и их насупленных подчиненных. И даже в столовой нас кормили чем всегда – кебабами и киселем.

И все же...

...Она висела на стене нашего барака. Как раз напротив двери.

Она привлекала взгляды – как и всякая красавица.

Она была проста, как и все по-настоящему ценное. Незамысловата, как правда.

И не удивительно, что мы смотрели на нее – на нашу стенгазету – во все глаза.

Мы не сразу решились подойти к ней поближе. А когда подошли, то долго рассматривали ее в почтительном молчании. Читали и перечитывали. Охали и ахали.

И, уверен, каждый из нас втайне размышлял о том, как отблагодарить лейтенантов Покраса и Мухарева за... уверен, не только я затруднялся в выборе единственно верных слов.

"За поднятое настроение?" Нет, все-таки настроение – это что-то сиюминутное.

"За встречу с прекрасным?" Но, хотя наша стенгазета и была прекрасна в каком-то высшем смысле, не требовалось безупречного вкуса эстета Бабакулова, чтобы признать, что портреты Соколова куда прекраснее карандашных рисунков Покраса.

В таком случае, за что же мы должны были благодарить лейтенантов Покраса и Мухарева?

Подходящую формулировку я подобрал лишь спустя несколько часов, попав в пренеприятную переделку. "За возвышение воинского духа". Вот за что.

 

 

Размером наша стенгазета была где-то метр на полтора.

Вверху алела надпись "23 февраля". Под ней, буквами поменьше, было написано "Служу России!" Рядом вился на карандашном ветру наш родной триколор.

Под тщательно выполненной шапкой – Покрас рисовал карандашами, позаимствованными в культблоке (красок там, увы, не нашлось) – помещались материалы, написанные Мухаревым.

Когда я как следует рассмотрел нижний правый угол, у меня дыханье сперло. Потому что там, записанный округлым мухаревским почерком, располагался рассказ о приключениях лейтенанта Пушкина на борту яхты "Яуза". Причем с картинками! С самыми настоящими! Числом две.

На первой я, нарисованный вполоборота к зрителю, объясняю стратегическую обстановку двум носатым балеринам (их груди, хотя и скрытые корсетами платьев, были проработаны с особым тщанием – чувствовалось, художника интересовала "фактура"), а на заднем плане маячат два окарикатуренных клона-автоматчика со зверскими лицами. Их головы и шеи – практически одинаковой ширины.

На второй картинке я, вполне узнаваемый я, держу под прицелом вражеского офицера женского пола (видимо, Риши).

Риши в исполнении лейтенанта Покраса, конечно, на себя была нисколько не похожа – невысокая, быковидная, с черными широкими бровями, сросшимися в одну сплошную мохнатую ленту, непригожая и хмурая, в общем – само воплощение всего отталкивающего, что может быть в конкордианских демах. Но я был готов простить Покрасу эту художественную вольность. Откуда ему знать, что женщины-офицеры Конкордии бывают хрупкими, чувствительными и ранимыми? Да и нужно ли ему знать такие вещи, ведь этих женщин, как и мужчин, ему еще, возможно, придется убивать?

Материал Мухарева – о герое-Пушкине – был написан по мотивам моих вечерних рассказов. Стиль изложения слегка прихрамывал – даже мой полуграмотный кадетский глаз легко находил ошибки. Взять хотя бы последние фразы репортажа: "Догорало пламя, в дверном проеме показались два штурмовых скафандра, это были клонские офицеры Даш и Марабхен." Но кому было дело до этого стиля на планете Глагол? Правильно, никому.

Ходеманн, Ревенко, Гладкий и еще кое-кто из наших эту историю уже слышали. Но остальные-то нет! В общем, я сразу приосанился. Приятно, черт возьми, стать героем литературы!

Имелись в нашей газете и злободневные стихи.

Стихи были вписаны в комиксовый бабль-гам, заостренный кончик которого упирался в губы молодцеватого парня в пилотке набекрень. Из-под пилотки на лоб героя спускался кудрявый чуб. В его правой руке дымила сигарета без фильтра. Вид у парня был, как и положено острословам, лихой и придурковатый. Озорно глядя на зрителя, парень как бы произносил:

Уверен генерал хосровский,

Что здесь ашвантом стану я.

Но сам я выучки московской -

Не верю в сказки ниюя!

И до меня, как до жирафа,

Доходят мудрости слова.

Пусть лучше стану я собакой,

Чтоб мне молилися. Ав-ав!

Левая рука парня, в чертах лица которого можно было заметить сходство с самим лейтенантом Покрасом (видимо, несостоявшегося ашванта он рисовал с себя, стоя возле зеркала у входа в барак), была свернута в наглую фигу. Эту самую фигу он нам и показывал.

Впрочем, мы-то знали, что показывает он фигу вовсе не нам! А совсем-совсем другим людям – вроде хосровских генералов! Вот, дескать, господа хорошие, наш ответ на вашу программу нравственного просвещения! Просветились – мама не горюй!

Парень в пилотке оккупировал центр стенгазеты – видимо, Покрас и Мухарев справедливо полагали стишок "ударным" номером. И не зря!

Как только текст был прочитан, грянул хохот. Да такой, что в бараке задребезжали стекла.

Про собаку – почитание которой было обязательным в религии Клона и рассужденьями о коей нам чуть ли не каждый день проедал плеши майор-воспитатель Кирдэр – вышло особенно смешно. Мы долго не могли угомониться.

– С сегодняшнего дня называйте меня Собакой Ав-Ав! – перегибаясь пополам от хохота, простонал Ревенко.

– А меня аш-ав-антом, – хихикнул Тихомиров.

– Гут! Гут! Дер абзац! – надрывался Ходеманн. Его разговорный русский был далек от эталонов, преподанных нам Кушниром и Баратынским, но, чтобы разбирать такие вирши, языковых познаний Ходеманна вполне хватало.

– Крепко сказано, м-мать! – гоготал Меркулов. – Надо будет переписать!

– Вот спросит меня завтра Кирдэр, почем фунт хфрастров на хосровском рынке или там, к примеру, как понимать такую-то белиберду из "Ясны", – вторил Меркулову Лева-Осназ, – а я ему в ответ скажу, что "до меня как до жирафа доходят мудрости слова". Не сердитесь, ашвант Кирдэр, классик так сказал...

– ...великий русский поэт Мухарев!

– Га-га-га! – откликался барак.

Но самый оригинальный комментарий выдал лейтенант медицинской службы Айзек Хиггинс, единственный негр в нашем нетесном кругу. В российской армии он служил по контракту как специалист в редкой области – Хиггинс занимался конкордианскими отравляющими веществами замедленного действия. Хиггинс попал в плен в первом же бою, с русским у него тоже были "несколько пробльем"…

– Я фсье пониль, – серьезно сказал Айзек. – Не пониль один толька выраженье.

– ???

– Что такой "сказькини юя"? Что такое юя ми хорошо знать. А кто есть такой товарищ Сказькин?

Но не только шуточки с прибауточками украшали нашу стенгазету. Про некролог Костадину Злочеву Мухарев с Покрасом тоже не забыли – он был помещен в уже готовую газету. Даже невооруженный глаз замечал следы торопливых исправлений, которые были вынуждены вносить ребята ради того, чтобы почтить память погибшего товарища.

И портрет Кости в черной рамке там тоже был.

Его Покрас рисовал по памяти. И, откровенно говоря, портрет многим грешил против истины. Не угадал Покрас ни с формой скул, ни с прической, ни с изгибом бровей. Оно и понятно, ведь в друзьях Покрас и Злочев не ходили, сталкивались нечасто, да и фотографий Злочева у Покраса не было – откуда? И все же главное Покрас передать смог: губы у Злочева на портрете были упрямо сомкнуты – точь-в-точь так делал Костя, когда над чем-то крепко задумывался. И взгляд на портрете был таким же, как у Кости в жизни – цепким, ироничным.

Память Костадина Злочева мы почтили минутой молчания.

А потом пошли расспросы.

Покрас с Мухаревым рассказывали о маленьких радостях и больших трудностях, связанных с воплощением идеи стенгазеты в жизнь.

Точнее, рассказывал в основном речистый Мухарев, а Покрас – щекастый тихоня с одутловатым лицом, окончивший Одесскую Артиллерийскую Академию не по призванию, а по настоянию волевого папы-адмирала – по большей части смущенно отмалчивался.

Раньше я вообще не обращал внимания на Покраса. Он представлялся мне тоскливым занудой из числа тех, кто в жизни интересуются по-настоящему лишь двумя вещами: питанием и сном.

На занятиях Покрас блеял что-то невнятное, позоря перед майором-воспитателем честь российского мундира. В столовой вечно брал себе двойные порции. Анекдотов и вовсе не знал, о военно-политической обстановке не высказывался, в свободное время предпочитал рисовать всякую ерунду простым карандашом – местных "стрекоз", пейзажи с дахмой, волейболистов ("нет бы женщину нарисовать", – в сердцах пенял ему Ревенко).

И специальность у Покраса была неромантичная – не комендор и не командир башни, а оператор элеватора. Какого такого элеватора? Снарядного.

В общем, так себе товарищ по несчастью. Поэтому когда Лева-Осназ, исподтишка указывая в сутулую спину ковыляющего в уборную Вениамина – так звали Покраса, – злым шепотком сообщал мне "вот из-за таких тюфяков войну и просираем", я не возражал. То есть правдолюб во мне знал: если мы и проигрываем войну, то вовсе не по вине вялых офицеров, а из-за стратегической внезапности конкордианского нападения. Но кому охота спорить на больные темы?

Однако после газеты я изменил свое мнение о лейтенанте Покрасе. Так иногда случается, когда разгадываешь кроссворд. Вдруг всплывает царь-слово, какая-нибудь идущая через всю крестословицу "урбанизация" или "иридодиагностика", которая сразу вскрывает все твои промахи и проясняет картину.

Таким "ключевым словом" в моем случае и был художественный талант Покраса, проявившийся в его рисунках. Мне лично теперь было ясно: Вениамин вовсе не тупой тюфяк. Не трус и не зануда. Он просто художник. Человек из другого мира. Столь же чуждого нашему – миру военных – как великий космос балета или таинственные мозаичные лабиринты ученых-византологов.

Разве можно требовать от окуня, чтобы он скакал как заяц? Можно, но глупо.

Точно так же глупо требовать от Покраса знания сальных анекдотов и виртуозного владения приемами рукопашного боя.

Выходило, что жизнь Вени Покраса – о которой он впоследствии довольно много мне рассказывал – сплошная череда печальных недоразумений. И Академия – недоразумение. И элеватор его – недоразумение. И плен – тоже, в общем-то, недоразумение...

Может быть, когда война окончится, у Покраса еще будет шанс все эти недоразумения уразуметь и исправить? Пойти учиться на живописца или, допустим, графика?

А вот за фигурой лейтенанта Мухарева никаких жизненных драм или недоразумений не маячило.

Балагур, патриот и виршеплет, он каждый вечер проклинал клонов за то, что те не обеспечили лагерь музыкальными инструментами. В частности – гитарами.

"Уж я бы вам сыграл, соколики! И цыганочку, и латину, и частушки! И свои песни исполнить охота. А так..." – досадливо ударяя кулаком по колену, заявлял Мухарев.

Барак вежливо поддакивал – дескать, не хватает нам гитар, еще как не хватает. Но это на словах. На деле же многие – и в том числе я – благодарили клонов за проявленную нерадивость. Хорошо, если Мухарев играет на гитаре так же славно, как о том рассказывает. А если нет?

В отличие от Покраса, который лелеял свой талант в давящей тишине барачных вечеров, Мухарев не "шифровался". Он был самым настоящим графоманом, живущим по принципу "ни дня без строчки, ни строчки без декламации".

Он без устали сочинял куплеты и каламбуры, по большей части неказистые и пошловатые, вроде "Скажи-ка правду, Пушкин-брат, как живет твоя пушка без баб"?

Бывали, правда, среди шуток Мухарева и смешные. Например, пассажи лейтенанта Скочека, одного из баловней нашего барака, божественно рассказывавшего анекдоты и имевшего отчество Петрович (по которому его, разумеется, никто не величал, чай не Гладкий), он обычно комментировал восклицанием: "Люблю тебя, Петра творенье!" С легкой руки Мухарева Скочека иначе как Петратвореньем никто больше не называл...

Скромный литературный дар Мухарева развернулся в стенгазете во всю ширь.

По всем материалам чувствовалось – Мухарев прыгнул выше своей головы, взял рекордную для себя планку. Даже я, циничный сын своего циничного папы, и то едва не прослезился, когда читал передовицу, где были такие слова: "Господь всегда хранил Россию. Теперь Россией стала вся Земля!"

Несмотря на некоторую напыщенность этой фразы, по своей сути она была абсолютно верной.

И никаких пошлостей. Никакого похабства. В общем, в этот раз Мухарев превзошел самого себя. Может быть, музы и впрямь существуют? И одна из них взяла шефство над Мухаревым, осознав важность проекта?

Не скрою: меня посещали мысли о том, что Злочев, затей он стенгазету, написал бы передовицу лучше. У ГАБэшников, как свидетельствует история, литературный дар не редок. Какая-то связь мистическая есть между словом и разведкой. И мое недолгое знакомство с Костей эту мысль вроде бы подтверждало. Ну да бог с ним, с сослагательным наклонением. Больно.

Мухарев темпераментно повествовал обитателям барака о том, как они с Покрасом втайне вырезали и, спрятав под рубашки, уносили из культблока карты сражений, вклеенные в репринтный восемнадцатитомник "Войны XXI века" (под ред. ак. Соколова Б.В.), чтобы, склеив их затем воедино, получить бумажный лист нужной величины. Кстати, получилось довольно символично: на аверсе – наша стенгазета, на реверсе – карты Харьковско-Крымской наступательной операции. Когда Мухарев дошел до слов "в качестве клея мы использовали..." , входная дверь нашего барака тихонько заскрипела.

Мы были так увлечены – кто рассказом Мухарева, кто своими патриотически-ностальгическими мыслями – что обратили внимание на вошедшего только лишь тогда, когда за спинами у нас раздался знакомый тенор.

Это был голос майора-воспитателя Кирдэра.

– Что здесь происходит? – спросил Кирдэр.

Тон майора-воспитателя был бесстрастным, как обычно. А выражение лица... Я бы сказал, что его лицо в этот момент не выражало ничего, кроме сонной брезгливости.

Среди нас не нашлось никого, кто дал бы Кирдэру вразумительный ответ.

Даже каперанг Гладкий промолчал.

Есть такое слово – фрустрация. Так вот: это была она.

Представьте себе, что вы пришли в гости к любимой девушке и дело дошло до поцелуев. Спрут желания сжимает ваше тело, внутри у вас все горит. У нее – тоже. Вы бормочете какую-то нежную ерунду и готовы... ну, предположим, написать в ее честь поэму, совершить кросс-галактическое путешествие на списанном флуггере или устроиться наконец на работу. Ее глаза блестят, ее горячие губы обещают вам не менее, чем вечность. И тут появляются ее родители и бодро так орут из прихожей: "А вот и мы, молодежь! Не ожидали?"

Такими горе-ухажерами мы себя и почувствовали. И только одно желание нас томило: сделать так, чтобы наша стенгазета вдруг стала невидимкой.

– Я повторяю свой вопрос: что здесь происходит? – Кирдэр неспешно приблизился. Мы расступились. Не сказать "почтительно". Скорее "подневольно".

Наконец, к Никтополиону Васильевичу вернулась способность говорить.

– В соответствии с нашими традициями, мы празднуем День Армии и Флота, – сказал каперанг Гладкий. – Надеюсь, это не запрещено?

– Это не запрещено, – кивнул Кирдэр, прищуриваясь. – А что это за вещь?

Он так и сказал – "вещь". Как будто перед ним на стене висело унитазное сиденье!

– Это стенгазета.

– Мне не вполне ясен смысл этого слова, – в голосе Кирдэра уже начали рокотать нотки раздражения.

И тут я понял, что должен отличиться. Ведь не даром я – сын великого Ричарда Пушкина, в прошлом – актера Архангельского драматического театра. Может, и мне чуток кривлятельного таланта перепало, чисто генетически?

Я выступил вперед. Мое лицо приняло постно-возвышенное выражение, которое в большой чести у экскурсоводов, учительниц литературы и ведущих образовательных программ.

Началась моя борьба:

– Русское слово "стенгазета" означает "настенное собрание художественной графики, перемежающееся пояснительными текстами". Вот, например, здесь мы видим лейтенанта Вениамина Покраса, – я указал на героя в пилотке, который крутит кукиш "хосровским генералам". – С его исполненным доброго озорства портретом словно бы полемизирует восмистишье, написанное в русском лирическом жанре "размышление о себе". Этот жанр со времен поэта-офицера Лермонтова весьма любим в русской армии. В этом стихотворении лейтенант Мухарев выражает желание в следующем воплощении переродиться ашвантом. А если не получится ашвантом, то хотя бы собакой. Чтобы предпринять попытку приблизиться к пониманию Первой Веры в облике животного. Ведь животные в избытке наделены смирением, необходимым для восприятия нуминозного.

– Разве вы не знаете, что доктрина о перерождении души в разных телах не поддерживается Возрожденной Традицией? – неприязненно спросил Кирдэр.

– О, знаю, вашими трудами, – кивнул я, подобострастно улыбаясь. – Но представления о реинкарнации и карме пустили такие глубокие корни в российской ментальности...

– Вот как? – Кирдэр нахмурился.

Несомненно, Кирдэр был виртуозным знатоком своей веры. Но в православии, и уж, тем более, в "российской ментальности" он, конечно, не смыслил ни уха ни рыла.

– Я надеюсь, по мере того, как вы будете продвигаться в постижении учения Заратустры и, в особенности, его последователей, нелепость подобных метафизических построений будет становиться вам все более очевидной, – процедил Кирдэр.

Однако, недоброго, въедливого взгляда от стенгазеты майор-воспитатель не оторвал. И, похоже, мне он не поверил.

Эх, плохой из меня актер! Вероятно, такой же плохой, как из моего папы Ричарда (а будь он хороший, разве пошел бы в режиссеры?). И здесь винить некого, кроме генетики...

Около минуты Кирдэр рассматривал стенгазету. Мы подавленно молчали. Хорошо еще, если наша красавица будет понята клонами как "нарушение режима лагеря". А если как покушение на Возрожденную Традицию? О-о-о, лучше и не думать, что будет, если второе.

В изолятор не хотелось никому. В расстрельный подвал – тем более. По моей спине ползла струйка холодного пота.

– Скажите мне, господин Пушкин, если господин Покрас на этой картине и впрямь размышляет о реинкарнации, отчего же у него такой... глумливый вид? Что он показывает своей рукой?

"Врать – так по полной программе", – решил я.

– Этот жест у русских называется "дуля". И означает крайнюю степень довольства, – сказал я.

– Чем же он доволен? – не унимался въедливый Кирдэр.

– Он... ну... Вероятно, он доволен тем, что уже и в этом воплощении у него есть возможность познать нуминозное во всем разнообразии его форм. Здесь написано: "И до меня, как до жирафа, доходят мудрости слова", – я ткнул пальцем в поэтический пузырь. – Жираф в русской культуре – метафора чувствительности. Ведь эти звери в России столь же редки, как и люди, способные по-настоящему тонко воспринимать бытие Духа...

Я шумно выдохнул. Мои заведенные за спину ладони ("жест предателя или провокатора", – сказал бы Злочев) были мокры от пота. Мысленно я возносил хвалу... нет, не Ахура-Мазде. Но Степану Феликсовичу Котлубаю, преподавателю философских дисциплин на младших курсах Северной Военно-Космической Академии. Если бы не он с его драконовскими правилами приема экзаменов-зачетов, хрен бы я знал слово "метафизический". И уж тем более – "нуминозный". Готов поспорить, в "нуминозном" среди офицеров нашего барака можно было заподозрить разве что кавторанга Щеголева. В общем, даже если Кирдэр не поверил ни одному моему слову, именно благодаря Котлубаю я получил шанс эти слова сказать...

Мои товарищи вытаращились на меня, как будто видели первый раз в жизни.

"Во шпарит!" – читалось на лице Левы-Осназа.

"Так я и думал: интеллигентишко!" – бормотали угрюмые глаза Меркулова.

"Дас ист фантастише!" – улыбался умница-Ходеманн.

Наконец, майор-воспитатель Кирдэр прервал эту наэлектризованную затаенными эмоциями паузу.

– Что ж... Лирика – это чудесно. Мне хотелось бы считать своей заслугой тот факт, что плен не ожесточил ваши души. И что они открылись прекрасному, – на лице Кирдэра заиграла самодовольная улыбочка. – Впрочем, это совершенно не означает, что подобные инициативы будут поощряться нами в дальнейшем.

С тяжеловесным достоинством, присущим дуракам и победителям, майор-воспитатель Кирдэр развернулся на пятках и зашагал к выходу из барака. На улице было совершенно темно.

– Через десять минут я жду вас на занятиях, – сказал Кирдэр уже в дверях.

* * *

Вот что случилось после ухода майора-воспитателя.

Не успели мы обсудить – все больше при помощи недомолвок и красноречивых жестов – визит Кирдэра, как дверь вновь открылась и в бараке появился Ферван Мадарасп. Он сделал пару шагов и нерешительно замер, будто бы забыв, зачем пожаловал.

– Что мы им – зверинец? – яростно прошептал у меня над ухом Меркулов.

– Дошутились. Прислал Кирдэр пса – газету конфисковывать. Я не я буду, – это был шепот Левы-Осназа.

Остальные воздержались от комментариев, но на лицах читались те же эмоции: недовольство ("сколько можно к нам шастать?!") и опасение ("неужели испортят праздник, клоны поганые...").

– Встаньте на путь солнца... товарищи, – наконец поприветствовал нас Ферван устами своего переводчика (кстати, это был трофейный "Сигурд" – вероятно, занял у администрации лагеря, ведь егерям такие штучки по штату не положены).

"Товарищи" прозвучало просто-таки умилительно.

– Здравствуйте... капитан, – кивнул Гладкий. И, оглянувшись на нас, сказал:

– Ну что же вы? Поприветствуйте офицера.

Ну-ну. Здравия желать не будем, но козырнуть – не жалко.

– Я бы хотел выразить вам свои соболезнования по поводу гибели вашего товарища, лейтенанта Злочева, – сказал Ферван. – Он умер благочестиво. Его останки возложены на вершину дахмы рядом с прахом трех бойцов моей роты.

Предупреждая наши реплики, Гладкий отчеканил – холодно и безупречно вежливо:

– Благодарим за участие, капитан. Это честь для нас.

(Будто бы в самом деле для кого-то имело значение – обойдутся ли с обугленными костями Злочева по конкордианским обычаям или нет!)

– Но я пришел не только ради этого, – продолжал Ферван. – Я бы хотел знать, кого Злочев считал своим ближайшим другом. У пехлеванов есть такой обычай: утешать лучшего друга погибшего. И я хотел бы сделать этому человеку... скажем так, подарок.

Что-то в этих словах было особенное. Не сказать – угроза. А скорее обещание больших неожиданностей и, возможно, неприятностей. В бараке сразу дохнуло холодком, будто Ферван высыпал нам под ноги два ведра колотого льда.

Не знаю уж кто как, но я это сразу почувствовал.

Мы начали переглядываться, полувопросительно задирая брови.

"Ты со Злочевым дружил?" – "Да как посмотреть... А ты?" – "Не то чтобы очень, перекидывались парой фраз" – "Вот и я", – примерно в таком ключе проходили наши безмолвные диалоги.

Настоящих друзей у Злочева не было. Однако признавать этот факт вслух никто не спешил.

Ферван ждал, испытующе на нас поглядывая.

Первым не выдержал простодушный Ходеманн:

– Разве Злочев имел друзья? – спросил он, пожав плечами.

Стоило прозвучать фразе Ходеманна, как мне стало горько и больно. Правда это была, но... но не та, которую следует сообщать врагу. Если русский офицер находится в плену в обществе других русских офицеров – он должен автоматически считаться не только их коллегой, не только боевым товарищем, но и другом.

И если лейтенант истекал кровью у меня на руках, значит...

– Как это не было? – возмутился я. – Я со Злочевым дружил! Но никаких подарков мне не надо!

– Не надо? Хорошо, – Ферван кивнул. – В любом случае, Александр, попрошу вас на пару слов.

Не дожидаясь моего ответа, Ферван повернулся и вышел из барака.

Я помедлил.

– Идите, Саша, – кивнул каперанг Гладкий. – Я думаю, нет оснований игнорировать приглашение старшего по званию.

И я вышел.

На улице было еще совсем темно. Ферван ждал меня, удалившись от барака шагов на десять.

– Почему-то я не сомневался, Александр, что назоветесь именно вы, – он улыбнулся. – Я рад.

– А я нет, – неучтиво буркнул я. – Честно говоря, не могу даже представить себе, зачем вам понадобился.

– Вы ведь, наверное, догадываетесь, что лейтенант Злочев фактически погиб в бою?

– Догадываюсь.

– Так вот: я считаю, что, если ваш друг пал от руки врага, вы имеете право знать, кем был этот враг.

– Пожалуй... да, – сказал я уже более приязненно. Фервану нельзя было отказать в благородстве, чего уж там...

– А один раз увидеть лучше, чем сто раз услышать, ведь так? – пехлеван улыбнулся.

– Так.

– Ну и отлично. Я предлагаю вам совершить небольшую вертолетную прогулку. С начальством лагеря я утряс все формальности, у майора Шапура принципиальных возражений нет. А у вас?

"А что мне терять?" – подумал я.

 

 

Вылетали еще затемно. Ферван лично занял пилотское кресло, а меня посадил рядом с собой, на рабочее место оператора-наблюдателя.

В центральный отсек залезли четыре егеря – эскорт. Не знаю чего Ферван опасался больше – моего побега или вынужденной посадки на враждебной территории. Думаю, как и всякий предусмотрительный профессионал войны – всего сразу и нападения всадников Апокалипсиса в придачу.

Хотя снаружи вертолет не производил впечатления суперсовременной машины, звукоизоляция оказалась на высоте. Мы с Ферваном могли спокойно разговаривать, не прибегая к услугам шлемофонов.

Собственно, шлемы мы вообще сняли – на борту вертолета было жарковато. Ферван принялся горячо извиняться передо мной по этому чепуховому поводу. Дескать, машина только что прошла капитальную модернизацию, а новый климат-контроль не настраивается, хоть плачь! Вы уж не обессудьте, Александр! Такая она, эта техника!

Подумаешь, климат-контроль. Типично клонские заезды: им кажется, если у них что-то не работает, значит они вели себя недостаточно праведно и прилежно, плохо соблюдали наказы Родины и в итоге опозорились на весь мир. Будто бы миру есть дело до бракованной платы в клонском кондиционере...

– Ничего страшного, Ферван. В моем истребителе когда-то барахлило зажигание. Перед каждым взлетом техник с факелом под маршевые дюзы лазил, чтобы, значит, все зажглось как следует.

К чести Фервана, юмор он понял.

Посмеялись.

– Да и кому он нужен, климат-контроль! Я смотрю, у вас тут такое наворочено!

Я был искренен. Куда более полезной, чем кондиционер, и притом вполне исправной аппаратурой вертолет был нашпигован под завязку. Пестрому разнообразию его приборных панелей позавидовал бы и полноценный аэрокосмический аппарат. Флуггер, то есть.

Впрочем, чему удивляться? Эта машина служила одновременно и разведчиком, и летающим командным пунктом. С нее можно было управлять всеми бойцами, вертолетами и огневыми средствами роты. Видеть их глазами и слышать их ушами!

От моих комплиментов Ферван сразу же расцвел.

– На этой планете иначе нельзя! Кроме обычных средств обнаружения, вертолет оснащен специальными детекторами аномалий... Вот взгляните-ка на мой экран... можете, впрочем, на свой, там все дублируется... Сейчас появилось красное пятнышко, видите?

Я видел. На обзорном экране, по которому ползла расписанная значками и пометами карта местности, впереди по курсу замигала маленькая красная клякса.

– Это гравимагнитный осциллятор, грос, – пояснил Ферван. – Сейчас, на время Прилива, их мощность значительно возросла и гросы могут представлять опасность даже для вертолетов, летящих на порядочной высоте. Автопилот его обойдет.

Действительно, через несколько секунд машина с едва заметным креном приняла вправо.

– А желтые пятна?

– Озера с жидким натрием. Здесь встречается редкая аномалия – наложение такого озера на грос. Тогда каждые полминуты в воздух взлетает громадный столб натрия. Очень красиво!

Я для проформы поцокал языком. Хотя, на самом деле, сообщение Фервана не произвело на меня особого впечатления.

С жидким натрием? Чудо чудное? Да хоть с порошкообразным гелием! Для человека с исправными мозгами достаточно одной игры в "ложки", чтобы понять: Глагол – место не для тех, кто молится на школьный учебник физики.

Стоило мне подумать о физике, как Ферван о ней заговорил.

– Самое любопытное, Александр, это принципы, на которых основаны наши приборы для обнаружения аномалий. Вы не поверите! Они не имеют никакого отношения к привычной физике!

– И каковы же эти принципы?

– Я бы сказал: принципы симпатии, – Ферван улыбнулся. – Скажем, для обнаружения гросов используется грунт, взятый в зоне осцилляции. И вот что удивительно: частицы грунта, с виду совершенно обычные, "чувствуют" близость гроса! Их атомы возбуждаются! Они становятся умеренно радиоактивными – причем направление и интенсивность вылета альфа-частиц связаны с расстоянием до аномалии, ее мощностью и формой! То же касается и местного жидкого натрия, и других веществ. Они "помнят" о своем родстве с конкретным видом аномалий. Их атомы различным образом реагируют на близость к родственным аномалиям, и эти реакции мы можем обнаружить уже через привычные нам физические эффекты. Дальнейшее – вопрос техники.

Клоны любят знание. Клоны благоговеют перед знанием. В их глазах относиться к знанию пренебрежительно – значит выказать себя человеком бесчестным и низким.

– Восхитительно! – воскликнул я. – Ферван, каждое ваше слово открывает для меня новую дверцу в лабиринте познания!

Лицо моего собеседника внезапно омрачилось какой-то новой думой. Может, я переиграл?

– То ли еще будет, – сдержанно сказал он.

Некоторое время летели молча. Западный и северный секторы экрана заполонили густые россыпи аномалий – разноцветных черточек, пятнышек, скобочек.

Неожиданно на экран выползла цепочка крестиков. Один... два... три, четыре... ого!... восемь!

Заныл сигнал вызова.

Ферван мгновенно отключил свой "Сигурд", чтобы тот не переводил для меня разговор с неведомой мне инстанцией, и утопил пару клавиш, включив громкую связь.

Под потолком кабины раздался резкий женский голос с требовательными интонациями. Ферван поморщился и коротко ответил.

Интонации его собеседницы изменились на вопросительные. Ферван усмехнулся, ответил еще короче.

"Трах-тибидох?" – уточнила невидимая женщина-офицер.

"Чха-чха-трах-тибидох", – подтвердил Ферван, после чего они распрощались.

– Второй Народный кавалерийский полк, – пояснил он. – Видите вертолеты на экране? Их эскадрон.

"Шутит? Нашел салабона! Не-ет, меня так просто не подловишь!"

– Я видел Первый Народный кавполк в Хосрове. Он был, как и положено, на лошадях. Какая же это кавалерия – на вертолетах?

– Самая обычная кавалерия. Воздушная.

Видя мое недоумение, Ферван пояснил.

– Пехлеваны этих полков ездят верхом только на парадах и в почетном эскорте. А так – это полностью аэромобильные части. Причем один лишь Первый Народный кавполк укомплектован лошадями по штату. В остальных кавалерийских полках лошадей куда меньше, чем вертолетов!

– Теперь понятно. В нашей армии есть что-то подобное. Десантно-штурмовые бригады называется.

– Естественно, – отозвался Ферван. – Мы, егеря – тоже "что-то подобное"! Тот же круг задач, та же техника... Не люблю я этих кавалеристов, честно сказать, – неожиданно признался он.

– Почему?

– Некоторые наши генералы считают, что если бойцы аэроштурмовых полков умеют гарцевать на лошади, значит и на поле боя они в состоянии творить чудеса. С ними носятся, как с расписной фарфоровой вазой! Но их еще ни разу не проверили в настоящем деле!

– Может, чтобы не расставаться с иллюзиями?

– Далеко пойдете, – Ферван одобрительно похлопал меня по плечу. – Вот посмотрим, чего наша кавалерия навоюет...

– Так все-таки, значит, здесь идет война... – как бы задумчиво сказал я.

– Война! Война! Да! – Фервана прорвало. – Настоящая война, в которой гибнут мои люди! На ровном месте! Трижды проклятая планета дэвов! Лучшее, что с ней можно сделать – эвакуировать до последнего человека!

– И взорвать! – ввернул я, чтобы еще больше его раззадорить.

– И взорвать, верно!.. Впрочем, неважно, – он махнул рукой. – Эту часть работы, кажется, решила взять на себя мудрая природа... А вот убрать отсюда правоверных могло бы и наше руководство! Это-то в его власти!

– Вероятно, у вашего руководства здесь какие-то особые интересы? Аномальные полезные ископаемые? Что-то в этом роде?

– Э-э, полегче, Александр, – Ферван погрозил мне пальцем. – Я вам уже сказал: вы имеете право знать кто повинен в смерти вашего товарища. Имеете право увидеть страшное величие этой планеты. Но на большее можете не рассчитывать. Интересы нашего руководства – не тема для разговора.

Я пожал плечами.

– Никогда не занимался разведкой. И сейчас не собираюсь. Вдобавок, вы же понимаете, Ферван, что любая информация, которую я могу от вас получить, попадет к моему командованию только по окончании войны?

– Это все понимают. Иначе вы бы сейчас рядом со мной не сидели... Глядите, какое великолепие!

Ферван постучал пальцем по экрану.

Там появились голубые червячки аномалий нового типа, которые на глазах слились в одну сплошную змеистую линию. Как Ферван собирался ее преодолеть? Ведь змеюка перекрыла весь западный сектор горизонта!

– Что это?

– Стикс.

– Простите?

– Стикс, подземная река эллинского ада, помните? Мы, ашванты, не очень-то любим эллинов, ведь они сокрушили нашу великую земную прародину, а эллинский царь Александр, ваш тезка, был язычником и злостным богоборцем...

"Длинная историческая память у этих ретроспектов", – подумал я.

– ...Но следует признать, что мифология и поэзия эллинов порождали образы космической силы! Объект, к которому мы сейчас подлетаем, иначе не назовешь. Настоящая подземная река! Только, в отличие от Стикса, она время от времени выходит на поверхность!

– Как?!

– Как-то, – улыбнулся Ферван. – Почем мне знать? Могу сказать только, что это не просто Стикс, а Стикс-Косинус!

– А почему "косинус"? Есть еще и "синус"?

– Угадали! Стикс-Синус находится в другом месте. Обе реки синхронизированы с точностью до фазы. Когда на поверхность выходит Косинус, Синус прячется. И наоборот. Нравится?

– Просто восторг.

– Настоящий восторг будет дальше.

Когда мы подлетели к Стиксу вплотную, было уже достаточно светло, чтобы без ноктовизоров разглядеть реку, струящуюся по дну глубокого каньона в обрамлении охряно-красных скал.

Вода казалась совсем черной. "Может, черная и есть? На этой чертовой планете все возможно", – подумал я.

– Пристегнуты? Вот и отлично... – Ферван перешел на ручное управление.

Повинуясь Фервану, вертолет повернул влево, клюнул носом и нырнул в каньон.

Весь маневр занял пару секунд. Не успел я бросить "А может не надо?", как мы уже мчались над самой водой, сметая с камней полчища дремлющих "стрекоз".

Турбины трудились на совесть. От их рева теперь не спасала и звукоизоляция.

На экранах заднего обзора поднялись тучи квазинасекомой гнуси вперемежку с водяной пылью, выбитой из Стикса воздушным потоком от винтов.

С пугающей быстротой на нас набегали красные скалы. Вот-вот врежемся! Но опытный летун Ферван с ювелирной точностью сдвигал стик на полпальца, и мы, разминувшись со скалой на те же, казалось, полпальца, благополучно повторяли очередную излучину реки.

Я закусил губу – только бы не запросить у Фервана пощады!

Мне ли, истребителю, соколу занебесья, альбатросу звездоземья, бояться скорости?

Не мне!

Что значат какие-то пятьсот километров в час, если флуггер даже в плотных слоях атмосферы может дать пять-семь чисел Маха? В сравнении с этим пятьсот кэмэ – семечки!

Да я в Академии пикировал из открытого космоса прямиком на цель с высоты в сотню километров!

Да я в лунных цирках фигурял!

Зенитки "Атур-Гушнаспа" с дерьмом лопал!

Но надо ли говорить, что настоящий флуггер не пошел бы впритирку над рекой, в теснине между двумя скальными стенами? Меня же учили на аэрокосмического пилота! Моя профессия – крылатая молния, а не винтокрылый подметальщик!

Ферван – тот веселился вовсю. По-моему, он всю эту "воздушную прогулку" ради того и затеял, чтобы полихачить в свое удовольствие. А пообщаться с лейтенантом Пушкиным – это уже дело шестнадцатое.

Через пару минут мне удалось расслабиться. Лихие повороты примелькались. Стало ясно, что Ферван не самоубийца и все маневры выполняет с основательным запасом по дальности – просто у меня нет привычки к тесному визуальному контакту с ландшафтом.

Увы, страх сменился чувством куда худшим – горечью. Ферван – при деле, работает по основной профессии, летает, людей убивает. Моя родная эскадрилья – тоже летает. Риши, если верить Фервану, – и та на своем месте, пусть без капитанских звездочек.

Одни мы бедные, одни мы злосчастные – пленники Клона, узники проклятой планеты Глагол. Да лучше бы они нас на каторжные работы отправили, в каменоломни, на рудники! На любое бессмысленное дело! Канаву откапывать, канаву закапывать... Было бы хоть за что клонов ненавидеть! А так мумифицируемся мы тут заживо, нравственно просвещенные...

Хотя бы разок полетать на родном "Горыныче" или "Дюрандале"... Хорошая машина "Дюрандаль", зря старички-асы бухтели... Да я бы на любое старье сейчас согласился! А то и на штурмовик, даже на "Гриф", заторможенный истребитель барража...

Увидеть звезды, почувствовать настоящие, полновесные шесть "же" на разгоне...

Не знаю сколько бы еще я себя жалел, но тут мы влетели в Муть.

Видимость упала метров до пяти. Единственным, что различалось на большей дальности, были столбы обманчиво нежного, салатного свечения. Один такой столб стремительно вырос перед нами прямо по курсу.

Я об этой дряни как-то совсем позабыл, поэтому в первый момент испугался – ничего же не видно, сейчас ка-ак долбанемся!

Но вертолет был оснащен аппаратурой для эксклюзивных условий Глагола не просто хорошо. Он был оснащен великолепно!

Автоматически включились ноктовизоры, а на ноктовизорах, в свою очередь, активировались специальные фильтры. Остекление кабины мигнуло и из обычного оптического режима перешло в эмулирующий. То есть заработало как ансамбль дополнительных экранов, на которых можно было видеть ландшафт почти так же четко, как если бы никакой Мути не было.

Слыхал я о таких стеклах, но их даже на наших боевых флуггерах массово пока что не используют. А у клонов – на тебе пожалуйста... Я-то еще голову ломал, как можно вести войну на планете, где громадные участки местности переложены слоями вечного тумана. Пришел к выводу, что единственная возможность – использовать внешнюю прозрачность Мути. Развешивать над полем боя кучу летательных аппаратов, которые будут снабжать информацией действующие внутри аномальных слоев подразделения либо самостоятельно гвоздить по обнаруженным целям сверху.

Но оказалось, клоны и Муть фильтровать научились... Ох, влетела эта планета Великой Конкордии в копеечку!

Каким ни был Ферван лихим вертолетчиком, а скорость все-таки сбросил. Турбины прижухли, ротор перешел на деликатное "чок-чок-чок".

– Видите, наши энтли не зря свой хлеб едят, – наставительно сказал Ферван. – Эта проклятая планета бросила вызов их изобретательности, но они не оплошали.

– Молодцы энтли, – признал я. – Но, наверное, все эти уловки приносят какие-то плоды? Хитроумные изобретения, детекторы аномалий, фильтры – это же чистое искусство ради искусства! Какой в них смысл, если на нормальной планете с нормальными физическими условиями они превращаются в хлам?

– Смысл... – буркнул Ферван.

Похоже, мой вопрос застал его врасплох, но через секунду он преобразился.

Ферван перевел вертолет в режим висения и, повернувшись ко мне всем корпусом, спросил:

– Скажите, Александр, вы действительно хотите знать?

– Хочу.

"Ведь ради этого погиб Злочев", – следовало бы прибавить, но я оставил довесок насчет покойного лейтенанта при себе.

– Запомните эту минуту, Александр. Потому что с нее начнется, быть может, самый важный час в вашей жизни, – торжественно провозгласил Ферван.

И, вместо того, чтобы пуститься в дальнейшие разъяснения, он не глядя посадил вертолет.

"А местность он знает как свои пять пальцев", – отметил я.

– Выходим, – сказал Ферван, нахлобучивая шлем. – Кстати, наденьте и вы, иначе уши болеть будут.

Не дожидаясь моей реакции, он отстегнул ремни и распахнул дверь кабины.

С тихим хлопком ворвался забортный воздух, показавшийся сухим и прохладным. На барабанные перепонки навалилось повышенное давление.

"Как бы не две атмосферы", – подумал я, вспоминая свой опыт дайвинга. По субъективным ощущениям в этом слое Мути давление было, как под водой на глубине в пятнадцать-двадцать метров.

Я поспешно засунул голову в лакированную стальную сферу.

– Вот здесь, – показал на своем шлеме Ферван, – нужно нажать, чтобы привести давление в норму... Смелее, не взорвется!

Вслед за нами из вертолета высыпали автоматчики.

Хорошие они были ребята – молчаливые, как камни. Даже самый дисциплинированный наш осназ скорее всего начал бы трепаться, перешучиваться с командиром и вообще – разминаться. Но эти только молча поглядели на Фервана и, не получив от него дополнительных указаний, разошлись в стороны, обеспечивая охрану вертолета с четырех сторон света.

Их фигуры растворились в Мути без остатка.

– У вас оптический фильтр включился? – спросил Ферван.

– Похоже, нет. Кругом Муть.

– Хм... Ах, ну да! Шлем номер семнадцать...

С этими словами Ферван отпустил мне легкий подзатыльник. Стекло шлема мигнуло и через секунду перед моими глазами сформировалась вполне сносная картинка.

– О, вижу! – обрадовался я.

– Контакт отходит, – извиняющимся тоном пояснил он. – Если фильтр снова выключится и битье не поможет, не волнуйтесь. Я вас выведу.

– Куда уж тут волноваться. Мокрому дождь не страшен.

Не знаю, понятен ли был Фервану мой сарказм, но тему поддерживать он не стал.

Теперь, при включенном фильтре, стало видно, что Ферван посадил вертолет на неприютный глинистый пляж, кое-где пересыпанный мелкими голышами. За нашей спиной уступами подымалась вверх скальная стена каньона. Перед нами как-то чересчур неспешно для горной реки катил свои воды Стикс.

Э, да какие же это "воды"!

Никакие не воды...

Я подошел поближе.

Точно! Серое студенистое вещество, похожее на напалм из загущенной зажигательной росы...

– Но ведь там, выше по течению, обычная вода? – спросил я у Фервана.

– Почти обычная. А Муть превращает ее в это вот.

– Следовало бы ожидать, что то же самое произойдет и с водой в нашем организме – стоит только войти в Муть.

– Вода в нашем организме как раз обычная, а в Стиксе, как я сказал – "почти обычная". В этом вся соль.

– У нее формула "аш три о четыре"?

– Не знаю, какая формула. Но если ее выпить, кровь превращается в такую вот серую дрянь, – Ферван показал на Стикс.

– Алхимия какая-то. Вода Стикса превращается в серую дрянь под воздействием Мути, кровь превращается в серую дрянь под воздействием воды из Стикса... Хорошо, а что если вот прямо здесь из Стикса воды выпить? Или, точнее, съесть?

– Попробуйте.

– Вы... серьезно? Или это так, фигура речи?

– Пробуйте. И узнаете: серьезно или так.

Вот черт! Он поставил меня в совершенно идиотское положение. Расспрашивать дальше – унизительно, а что он имеет в виду – не понятно. И любопытство разбирает... А вдруг попробую – и сразу кранты?

Но я нашелся:

– Неохота шлем снимать.

В ответ Ферван расхохотался.

– Молодец, Александр, не теряетесь! Ни в коем случае из Стикса пить нельзя. Ни в коем случае! Если бы вы попытались, я бы, конечно, вас остановил. Но мне хотелось знать, какой выбор вы сделаете... А теперь идемте.

А холодно же там было! Как, впрочем, и положено на берегах Стикса...

Я пошел за Ферваном. Двое автоматчиков снялись со своих постов и присоединились к нам, не догоняя, но и не отставая. Вероятно, с самого начала получили от Фервана четкие инструкции на все случаи жизни. И хотя наше приземление здесь выглядело чистым экспромтом, мне сделалось яснее ясного, что никакой это не экспромт, а часть тщательно составленной программы.

Полоска берега между Стиксом и скалами постепенно становилась все уже. В одном месте скалы вдавались прямо в реку, и я перестал понимать, куда же меня тащат. Или дальше мы пойдем по дну?

Ферван снял автомат с предохранителя.

Когда мы почти уперлись в скалы, он остановился и вяло отмахнул левой рукой.

Солдаты – тоже с автоматами наизготовку – обогнали нас. Один из них стал между нами и ближайшей скалой, а другой уверенно пошел вперед, будто намереваясь пробить горную породу головой.

И он ее пробил!

Он прошел сквозь скалу и исчез!

Клянусь мамой! И папой!

Ферван и второй солдат продолжали держать скалу под прицелом. Оба пружинисто присели. Казалось, егеря ожидают появления своего товарища как минимум в пасти саблезубого тигра, а то и в обществе пельтианского халкозавра.

Через минуту, однако, солдат вышел из скалы целым-невредимым. Автомат он беззаботно забросил за плечо – и позвал нас.

Ферван вздохнул, вернул оружие на предохранитель, и мы двинулись.

Когда я проходил сквозь камень, то не почувствовал даже легкого сопротивления, как будто передо мной вообще не было никакого материального объекта, а одна лишь его видимость.

Здесь все было как с Мутью, только наоборот. Муть снаружи не видно, а изнутри – видно. А скала снаружи виделась каменным хаосом, внутри же выяснилось, что большей части скалы вообще нет, а меньшая – образует высокий свод над неглубокой полукруглой пещерой.

Сосредоточенное молчание Фервана начинало действовать мне на нервы.

– Да-а, хороший иллюзион, – сказал я. – А ваши энтли не придумали визоров для таких случаев?

– Придумали. Только никто почему-то не хочет надевать очки весом в семнадцать килограммов... Но довольно о технике! Я привел вас сюда, Александр, чтобы вы своими глазами увидели молельню манихеев.

Ферван провел меня в глубь пещеры, где параболический каменный свод смыкался с полом.

Дальше идти в полный рост было нельзя.

Ферван присел на корточки. Я последовал его примеру.

Здесь царил полумрак, но все-таки было достаточно светло, чтобы увидеть: в этом углу нет ровным счетом ничего достойного внимания. Как, впрочем, и во всей пещере.

Возник оправданный вопрос: "Ну и?"

Но не успел я раскрыть рта, как Ферван достал мощную "всепланетную" зажигалку (курящим я его не видел – выходит, взял специально для такого случая?). Он выкрутил регулятор мощности до упора и щелкнул пьезоэлементом.

Полупрозрачное пламя с гудением вырвалось чуть ли не на полметра и ударило в шероховатый камень.

Проявляясь прямо из пустоты, перед нами возникли огненные буквы.

Кажется, это были обычные конкордианские козявки, то есть письменность фарси. Но из меня тот еще языковед...

Строк десять. Некрупными огненными буквами. Вовсе не пельтианский халкозавр.

Зарекался я ничему не удивляться, но пробрало меня, пробрало...

Чувство, которое я испытал в ту секунду, правильнее всего назвать священным трепетом. Не завидую я гостям библейского Вальтасара, перед которыми невидимый перст вывел на стене "Мене, текел, фарес"...

– Что здесь написано? – спросил я севшим, чужим голосом.

Ферван выключил зажигалку.

– Молитва. Очень древняя молитва, – вполголоса ответил он. – Я не могу прочесть ее целиком, это арамейский. Но я знаю начало:

"Гласу души внемлю я, что взывает из тела своего:

– Кто вызволит меня из тела моего, кто вынет меня из плоти моей?

Утесняема и томима я в мире сем,

В мире, который весь – ночь, ковами исполнен весь,

Узлами завязан весь, печатями запечатан весь –

Узлами без числа, печатями без конца..."

– Это... не зороастрийская молитва?

– Манихейская.

– Чья?

– Когда еще римские кесари воевали с персидскими шахиншахами, у нас появился лжеучитель, которого звали Мани. Его последователей принято называть манихеями... Это очень опасные еретики, враги всей жизни, какая ни есть... И мы, и римляне отправляли их на костры задолго до христианской инквизиции...

Говоря "мы", Ферван имел в виду "персов", "зороастрийцев", а не Великую Конкордию, которой тогда и в проекте не было. Равно как и Объединенных Наций, разумеется.

– Вот и все, Александр.

Я промолчал. Мне требовалось время, чтобы переварить информацию.

Ферван осторожно – чтобы не удариться головой о близкий свод – поднялся и попятился назад. Надпись постепенно тускнела.

Мы вышли из пещеры (а для внешнего наблюдателя – прямо из скалы).

Ноги стали ватными. Все-таки, две атмосферы без жесткого защитного костюма – это не шутки.

Мой гид спешил вернуться к вертолету. Похоже, он тоже жалел, что решил ограничиться одним лишь баростатическим шлемом – Муть здесь была поганая, очень поганая...

И Ферван, и двое его солдат то и дело оглядывались. В самом деле, на берегах Стикса было почти так же неуютно, как в открытом космосе. До чего же паршивое место этот Глагол!

Но, наперекор всем "интуициям" и "недобрым предчувствиям", мы добрались до вертолета вполне благополучно.

– Не спешите снимать шлем, – сказал капитан, как только мы снова залезли в пилотскую кабину. – Здесь пока что те же две атмосферы, что и за бортом. Слышите жужжание? Началась автоматическая декомпрессия. Это займет минут пятнадцать... Пристегнитесь, взлетаем.

Больше Ферван не лихачил и вернул управление автопилоту. Машина шла по-прежнему над Стиксом, но теперь уже выше береговых скал и, стало быть, вне Мути.

– Можем поговорить, если хотите, – сказал Ферван.

– Хочу. Правильно ли я понял, что ретроспективная эволюция, возродив некогда зороастризм, заодно возродила и древние ереси?

– У нас такие вещи лучше вслух не произносить, – ответил он подчеркнуто официально. – Вам еще простительно, как представителю духовно недоразвитой культуры. Вы ведь стали на путь нравственного просвещения совсем недавно... Но у меня будут крупные неприятности.

Я вздохнул.

– Ну извините. А правильно ли будет сказать, что когда истинная вера вернулась через первоучителя Римуша к избранным ашвантам, вместе с истинной верой восстали из темной бездны небытия и пагубные заблуждения прошлого?

– Вот видите! Недаром в ваш лагерь был назначен офицером-воспитателем сам ашвант Кирдэр! Вы делаете успехи, Александр! Вопрос поставлен правильно и теперь я могу на него ответить...

Не буду врать: похвала Фервана не оставила меня равнодушным. И именно поэтому встрепенулся тот, второй, бдительный Пушкин: "Что, лейтенант, пропитываемся неприятельской идеологией? Ну-ну..."

– ...вполне недвусмысленно и отрицательно. Нет, вместе с истинной верой сопутствующие заблуждения не восстали. Ересь пришла к нам после того, как наши звездопроходцы случайно наткнулись на эту планету. В соответствии с существовавшими тогда соглашениями, Великая Конкордия должна была передать данные в ваш Астрографический Реестр. Но при первых же высадках стало ясно: планета, мягко говоря, необычная. Планетоход въехал в грос, улетел на двадцать метров, экипаж получил тяжелые травмы... Вертолет попал в слой Мути, пилот запаниковал, неприспособленный к местным условиям двигатель отказал при выходе на полную мощность... Все разбились... В общем, планету было решено засекретить на самом высоком уровне. Так и по сей день – о ней знают только те, кто здесь работает.

– А манихеи? Кто они?

– В манихейство перешли несколько наших научных экспедиций. Почти в полном составе. И, понимая, что ничего хорошего им в Великой Конкордии не светит, остались жить здесь.

– Но как?! Без подвоза продовольствия, без нормальной воды?.. Они же люди?!

– Какая природа, такие здесь и люди, – жестко сказал Ферван. – Во всех смыслах извращенные. Чтобы приспособиться к местным условиям им потребовалось некоторое время, но у них были два существенных преимущества перед ашвантами.

– Да ну? Я думал, у ашвантов всегда есть не менее сорока четырех преимуществ перед любым еретиком, ведь на их стороне – сама Истина, Аша!

– Это так, – серьезно сказал Ферван, проигнорировав мою иронию. – Но здесь, на этой планете, злотворный Ангра-Манью силен, как нигде. К тому же, первоманихеи не имели выбора. Им оставалось либо найти пути к выживанию здесь, либо предстать перед судом заотаров и получить суровый, но заслуженный приговор. Подобная постановка вопроса, знаете ли, стимулирует сообразительность... Ну и главное: почти все ренегаты принадлежали к касте энтли, они изучили планету лучше кого бы то ни было и собрали бесценной информации больше, чем последующие поколения исследователей, которые конструировали нашу спецтехнику...

– Не понимаю. Как это возможно?! Если Конкордия никогда не прекращала исследований на планете, значит вам удалось собрать о ней море информации! Все эти визоры, детекторы... Очень впечатляет! Как могла горстка этих ваших манихейцев...

– Манихеев, – поправил Ферван. – Погодите, Александр, не горячитесь. Мы с вами сейчас снова подступили к границам запретного знания. Если позволите, я не буду отвечать на ваш вопрос.

– Да пожалуйста, – буркнул я. – И вообще – вопросов больше не имею.

На самом деле, проклятущему егерю удалось вывести меня из равновесия.

"Вот черт! Надо же так уметь!"

Через несколько минут неловкого молчания Ферван сказал:

– Кстати, уже можно снять шлем... Я весь вспотел, уф...

Я не стал играть в игры вроде "я обиделся, вас не слышу" и мигом стащил остобуревшую лакированную сферу.

"Не забывай, Саша, ты здесь не на правах частного лица, – сказал я себе. – Ты принимал присягу, ты офицер Российской Директории. И хотя ты находишься в плену, это еще не значит, что у тебя совсем нет служебных обязанностей. И сейчас твоя главная обязанность – узнать о Глаголе как можно больше!"

Я поглядел на пехлевана в упор и сказал:

– Ферван, дайте мне шанс хотя бы угадать, что здесь происходит!

– Угадать?

– Да. Я расскажу вам историю манихеев, как она мне видится, а вы намекнете мне близок ли я к истине.

– Александр... – Ферван доверительно понизил голос. – Не надо себя утруждать... Я отвечу вам и так... В конце концов, искренность и правдивость никогда еще не вредили ашванту... Главное вы все равно не угадаете, а без этого главного сочинить убедительную историю манихеев немыслимо. Дело в том, что здесь были обнаружены несколько искусственных объектов неземного происхождения.

"И даже так!"

– Если вы читали хотя бы одну книгу по ксеноархеологии, вам должно быть известно, что все искусственные объекты внеземного происхождения делятся на две большие группы: архаические и техногенные.

Что ж я, совсем темный, научпопа не читал?

Термины эти мне были известны. На первый взгляд – странная классификация. Так, что-то вроде парового экипажа сирхов считается объектом "архаическим", хотя явно требует для своего изготовления сравнительно развитой технологии – хотя бы на уровне земного 18-го века. В то же время полированные каменные шары с естественных спутников Клары называются "техногенными". И это при том, что не раз уже и не два наши группы экспериментальной истории создавали их точные копии буквально молотком и зубилом. Единственный нюансик заключался в том, что помимо древнеегипетских шлифовальных инструментов при полировке каменных шаров до нужной кондиции приходилось использовать не что-нибудь, а едкий сок особой лианы, произрастающей на Кларе.

Но, если вдуматься, классификация вполне логична. К архаическим ученые относят все те предметы, назначение и процесс изготовления которых понятны или хотя бы кажутся понятными. А к техногенным – различные "вещи в себе" (Исса когда-то указала мне, что строгое философское значение у этого термина другое, но что поделаешь: журналистские штампы сильнее Канта).

В пестрой группе техногенных ксенообъектов соседствуют крошечные фитюлечки вроде пресловутых "подкованных блох" с астероида Шрамма и Тяжелое Ожерелье – знаменитый ансамбль из одиннадцати черных дыр в системе Чентанда. В ту же группу попадают всевозможные шарики, "жетоны", "стаканы" и прочая бессмысленная дребедень, которая, однако, по тем или иным причинам не может быть воспроизведена на современном уровне земной технологии. О "жетонах" вскользь упоминают многие книжки из широкоизвестной серии "Загадки Космоса", но, как правило, авторам сказать о них нечего, кроме "материал неизвестен, аномальные физические свойства не выявлены".

Исключение составляют, пожалуй, только мертвые бесхозные звездолеты, загруженные под завязку плазменными бомбами, которые – при всей очевидности назначения и сносной технологической прозрачности – все-таки великодушно причисляются к объектам техногенным. Ну еще бы!

Понятно, короче говоря, что я ответил Фервану.

– Да, знаю.

– Так вот, здесь были найдены техногенные ксеносооружения. Пять конструкций, похожих на панцири земных ископаемых аммонитов. Из-за этого сходства их назвали просто "улитками". Каждая "улитка" была не очень большой, размером с танк. Как это обычно бывает с техногенными ксеносооружениями, проникнуть внутрь не удавалось довольно долго. А потом это все-таки случилось. Тот, кто первым вошел в "улитку", был манихеем по имени Вохур.

– Вохур был первым манихеем?

– Нет-нет, это было бы слишком просто: прошел через "улитку" – и уже манихей... К тому времени многие энтли из исследовательских партий внутренне переродились, а некоторые уже числились "пропавшими без вести", но прямого конфликта еще не было. Случилось иначе. Через несколько дней после того, как Вохур зашел в "улитку", все ксеносооружения взорвались. Одновременно. И вот тогда уже произошел массовый исход наших людей в аномальные зоны, тогда возродилось и само черное слово "манихейство"...

– "Улитки" были уничтожены в результате применения оружия?

– Не совсем так. То есть не совсем оружия. Но мы полагаем, что они взорвались в результате сознательных действий манихеев.

– Можно ли предположить, что аномальная природа планеты и "улитки" напрямую связаны?

– Предположить можно все, что угодно... Впрочем, "улиток" давно уже нет, а аномалии остались. Важно другое: именно после этого инцидента выяснилось, что манихеи превосходно адаптированы к условиям планеты. А мы, ашванты – нет. Там, где обычному человеку требуется спецоборудование ценой в хороший танк, манихей может пройти голым и босым.

– И поэтому их надо уничтожить всех до последнего?

Ферван некоторое время молчал.

– Война здесь ведется не только под знаменами Смерти, но и под знаменами Знания, – медленно сказал он.

– Если я правильно понял, лично вам это кажется не лучшей стратегией.

– Иногда. Хотя я должен признать, что с точки зрения Возрожденной Традиции наше руководство проводит здесь единственно верную и безукоризненно последовательную политику.

– Ну да, "иногда". В глубине-то души вы уверены, что лучшее решение всех проблем – забросать планету термоядерными бомбами по норме один боеприпас на тысячу квадратов. Я угадал?

– Вы, земляне, плохие диалектики, – со значением сказал Ферван. – Здесь как нигде больше справедлив тезис "Знание – оружие"...

(Типично конкордианский парафраз. На самом деле: "Знание – сила". Но я, выражаясь высоким слогом "Шахнаме", оставил свою сокровищницу мудрости затворенной.)

– ...Ибо у нас есть веские основания полагать, что полностью истребить манихеев невозможно даже при помощи предложенного вами тотального термоядерного сценария. Зато некоторые сведения особого рода, которые могут быть получены от манихеев, способны, быть может, вознаградить все наши усилия. Я даже смею надеяться, что обладание этими сведениями особого рода позволит нам выйти за рамки силового подхода к проблеме. Вместо того, чтобы искоренять ересь физически, мы сможем устранить главную причину ереси, ее фундаментальную первопричину. Мы отвратим души манихеев от бесовства и вернем заблудших в лоно Возрожденной Традиции.

– Проще говоря: вы полагаете, что у планеты есть некая Тайна с большой буквы. Этой Тайной располагают манихеи, ее требуется добыть в бою, а потом обратить против самих же манихеев.

– Примерно так, Александр, – согласился Ферван.

– А могу я поинтересоваться чисто военными аспектами проблемы?

– Попробуйте.

– Представляют ли манихеи реальную угрозу вашим объектам на планете?

– Конечно, – не задумываясь, ответил капитан.

– Я, возможно, неудачно сформулировал... Я хотел спросить, каков примерно баланс сил? Если, скажем, манихеи разгуливают в окрестностях нашего лагеря как у себя дома, отчего тогда плато не превращено в настоящую крепость?

– Вопрос понял. Отвечаю: с начала века манихеи на плоскогорье не появлялись. И не должны были появиться, ведь мы пристально следим за всем, что происходит между Стиксом-Синусом и Стиксом-Косинусом. Недавний рейд манихеев в район лагеря – такая же неожиданность для нас, как и для вас.

– Выходит, манихеи сейчас перешли в наступление?

– Чтобы судить об этом, надо обладать всей полнотой информации в масштабах планеты, – осторожно ответил Ферван. – Но я вас могу заверить, что настоящее наступление манихеев с решительными целями невообразимо. На нашей стороне не только подавляющее техническое, но также и численное превосходство... А теперь, Александр, посмотрите на экран.

На экран я и без того посматривал регулярно. Что же я – совсем дурак? Безбрежную аномалию тусклого болотного цвета, простроченную по краю мигающим красным пунктиром, я очень даже того... еще минуту назад... приметил и оценил.

– Что это?

– Котел.

– В нем Ангра-Манью варит души грешников?

– Вы все ловите на лету, Александр... Это конечная точка нашего маршрута. Хотя мы и не грешники, хе-хе...

– Мы направляемся прямо в Котел?

– О нет... Это, пожалуй, лишнее... Приготовьтесь, сейчас откроется весьма... весьма выразительный вид...

* * *

Как гласит цензурный вариант нецензурной присказки, "сколько лет летал, а такого не видал".

"Котел" – это они как-то странно назвали. Я даже готов допустить, что, несмотря на безупречную репутацию наших "Сигурдов", здесь переводчик все-таки напортачил. Правильнее было бы "котловина", "цирк" или "впадина".

Мы стояли на краю бездонной пропасти. Это не пустая красивость: дна действительно видно не было, оно тонуло в дымке.

Уступ обрыва, на котором Ферван посадил вертолет, тоже имел свое специальное название: Карниз. Будучи шириной метров под сто, он тянулся в обе стороны насколько хватало глаз. Карниз находился на несколько десятков метров ниже уровня плато и выше дна впадины на... на невесть сколько. Я решил: километра на полтора-два.

Противоположная сторона Котла, как и его дно, не просматривалась, из-за чего возникало головокружительное ощущение, что Глагол – это плоская Земля древних картографов и нас занесло на самый ее край. А там, внизу, если только убрать дымку, мы сможем разглядеть исполинские хоботы трех слонов и краешек черепашьего панциря.

Вкратце – так.

Некоторое время я был предоставлен самому себе. Ходил взад-вперед по краю, покуривал, а Ферван командовал своими молодцами.

Егеря извлекли из транспортного отсека вертолета две больших трубы в рост человека и установили их на ажурные станочки.

Потом они отошли, Ферван взял в руки пульт управления.

Два легких беспилотных зонда с негромкими хлопками выпорхнули из труб... пролетели с полкилометра по баллистической... развернули крылышки... и взялись за работу, методически ввинчиваясь в Котел по нисходящей спирали.

Ясненько. Поиск полезных ископаемых в виде естественных залежей манихеев.

– Знаете, Александр, я который уже раз здесь, а по-прежнему оторопь берет.

Я так загляделся на зонды, что Фервану даже удалось меня немного напугать – я не заметил, как он оказался прямо за моей спиной.

– Да? А по-моему, милое местечко.

– Если принять во внимание, что перед нами миллион квадратных километров неизведанного...

Миллион?

– Да. Котел представляет собой почти правильный перевернутый конус диаметром тысяча триста километров и высотой – от десяти до пятнадцати. На дне – океан со множеством архипелагов. Океан этот, кстати, задает местный уровень моря. Мы сейчас находимся на отметке 9703 метра. То есть – выше Эвереста.

Я помолчал. Вот так-так...

– И какое же там давление, на уровне моря?

– Правильный вопрос. На безаномальных архипелагах – две с половиной атмосферы. В других местах – зависит от типа аномальности.

– Тогда второй правильный вопрос: Котел является кратером от гигантского метеорита?

– Едва ли.

– Не хотите же вы сказать, что яма размером со Средиземное море выкопана вручную?

Ферван улыбнулся.

– Вручную? Нет. Но, думаю, следует говорить об искусственном происхождении Котла.

– В таком случае, это самый крупный техногенный ксенообъект из когда-либо обнаруженных Великорасой! "Улитки", о которых вы рассказывали, по сравнению с ним крохотулечки меньше микроба! Они должны были показаться вашим исследователям чем-то в высшей степени малосущественным! По сравнению с такой вот махиной!

– Не самый крупный. Вспомните Тяжелое Ожерелье.

– Клянусь Ашей, вы правы! Но значит уж точно второй по размерам! Какая, в конце концов, разница? Первый, второй... Важно, что все аномалии Глагола меркнут перед Котлом!

Вот уж не ожидал от себя, что приду в такое возбуждение. Да еще буду клясться именем Аши!

В тот момент я впервые почувствовал, что Тайна, самая настоящая, с большой буквы, у Глагола есть. И за разгадку этой Тайны я готов... многим пожертвовать... очень многим... страшно даже сказать чем.

Ферван, при всем мнимом простодушии своей невозмутимо-бандитской физиономии, был чутким психологом. Мое состояние от него не укрылось и тогда он решил: время пришло!

– Вы, Александр, догадываетесь, что я говорю меньше, чем знаю. И в то же время – несколько больше, чем следовало бы, учитывая, что мы с вами находимся по разные стороны фронта и служим разным мировым силам.

– Да, понимаю, – я досадливо повел плечом. – Вы сейчас скажете, что про Котел мне знать ничего не положено.

– Не совсем. Я как раз хотел сказать, что вы можете узнать о Котле. Мы вместе можем узнать больше. Понимаете?

– Так мы все-таки спустимся в Котел? – быстро спросил я, как нетерпеливый ребенок. Ох и крепко же меня тогда прихватила проклятая планета!

– Мы... спустимся. Между нами начало устанавливаться взаимопонимание... Будущее вселяет оптимизм. Но юридически – понимаете, чисто юридически – потребуется изменить ваш статус...

Здесь он сделал ошибку. Пожалуй, единственную за все время вербовки. Стоило мне услышать трибунно-плакатное "будущее вселяет оптимизм", как я насторожился и действие дурманящей магии Тайны ослабело.

– Вы должны получить допуск... Хотя бы второй категории... А он может быть выдан гражданину Великой Конкордии либо...

– Либо?

– Либо бойцу дружественного вооруженного формирования.

– Дружественного?

– Да. Например, ДОА – Добровольческой Освободительной Армии.

– Кто кого освобождает? И от чего?

– Люди доброй воли освобождают своих собратьев из плена пагубных заблуждений, – отчеканил он. И поспешил добавить: – Но это официальная формулировка. Из самого названия следует, что все бойцы Армии – добровольцы и, следовательно, имеют право сами выбирать место своей службы. Скажем, если вы изъявите желание служить на Глаголе и помогать нам в борьбе с манихеями – уверяю вас, командование с радостью удовлетворит вашу просьбу! Более того! После короткого испытательного срока вам могут доверить собственный летательный аппарат. Даже флуггер, настоящий боевой флуггер! Вам ведь тяжело без неба, Александр?

– Тяжело... – у меня зачесались кулаки, невыносимо захотелось дать Фервану по роже. – Так вы хотите сказать, что Армия комплектуется русскими?

– Армия комплектуется всеми людьми доброй воли. Русскими, немцами, итальянцами, французами, японцами, чехами, американцами, индусами... Всеми! Без различия пола и профессии! Уже сформированы четыре батальона. На базе других лагерей и вербовочных пунктов, открытых на планетах Синапского пояса.

"Четыре батальона... Для круглого счета – две тысячи человек... Две тысячи наших оказались предателями?!!"

– Не верю!

– Почему? – изумление Фервана казалось искренним. – Почему, Александр?

"С меня довольно."

– Значит так, – сказал я ледяным тоном. – Давайте прекратим эти бессмысленные прения. Вы сделали мне предложение. Я отказался. Предпочитаю и впредь называться пленным русским офицером, а не предателем.

Ферван был достаточно опытен, чтобы не упорствовать.

– Что ж, Александр, такая позиция тоже заслуживает уважения. Вы можете считать, что нашего разговора не было. Но вам будет достаточно одного слова, чтобы мы к нему вернулись в будущем.

Он хотел еще что-то сказать, хотел...

Но мир вокруг нас не стоял на месте.

Глагол обращался вокруг центральной звезды. Планетная система, частью которой являлся Глагол, пребывала в извечном галактическом дрейфе, то есть двигался относительно центра масс Галактики. Галактика мчалась сломя голову в составе Местного скопления. Местное скопление – в составе Метагалактики. А вызов спутниковой связи настоятельно требовал, чтобы Ферван вернулся в вертолет, выключил переводчик и включил микрофоны.

* * *

Когда Ферван закончил, вид у него был виноватый, как у побитого пса. И смотрел он теперь куда-то вбок, мимо меня.

– Что-то случилось?

– Случилось. "Много знания – много горя" – так, кажется, говорят ваши священные книги?

– "Во многих знаниях многие печали", – машинально поправил я.

– Вот я никогда этого не мог понять, – вздохнул Ферван, по-прежнему стараясь не смотреть мне в глаза. – Никогда. Как можно винить знание? Знание! Ценнейшее сокровище из тех, что предложены нам жизнью, а значит – самим Ахура-Маздой!

Тема показалась мне чересчур абстрактной – на фоне тех в высшей степени конкретных событий, свидетелем и участником которых я сделался помимо собственной воли в последние дни. Какие мысли возникают, когда ваш собеседник, вражеский офицер, ни с того ни с сего вдруг заводит разговор о знаниях и печалях? Правильно: такие мысли, что чернее тучи.

– Но теперь я начинаю понимать вашу мудрость, – продолжал Ферван. – Ведь не что иное как желание знать погубило вашего друга...

Я что, нанимался поддерживать разговор в подобном выспреннем ключе? Да ни боже мой, как говаривал покойный лейтенант Фрайман.

– Ферван, не темните. Что вам сказали?

– Я получил приказ... попрощаться с вами, Александр.

– Что значит?..

– Вы не должны вернуться в лагерь нравственного просвещения, – теперь он, наконец-то, смотрел на меня в упор, внимательно следя за моей реакцией. Автоматчики эскорта, сидевшие на корточках в тени вертолета, как по команде поднялись на ноги.

"Та-ак... Вот ты и приплыл, лейтенант Пушкин."

– И куда же мне прикажете направляться? Может, подбросите хоть до ближайшей закусочной?

Собственно, я уже понял: речь шла о моей ликвидации. Меня это даже не очень-то удивило. Но имело ли смысл становиться в позу? Имело ли смысл рвать на груди китель и орать, что русские пилоты смерти не боятся? Стреляй, дескать, гад, в горячее сердце сокола занебесья?

Да, русские пилоты смерти не боятся. Ну и что? Можно подумать, пехлеваны боятся.

– Вы не должны вернуться в лагерь, – повторил Ферван. – А я – должен. Это значит, что на борт моего вертолета вы больше не попадете ни при каких условиях. Ни живым, ни даже мертвым... И закусочных на этой планете нет.

Ферван говорил голосом механическим и омертвелым. В его душе клокотали неведомые страсти, и ему приходилось прилагать все усилия к тому, чтобы они не вырвались наружу.

"Буду валять ваньку до последнего", – решил я.

– Вот как? Что же мне прикажете делать? Я ведь все-таки военнопленный, офицер... Нахожусь на попечении военных властей Конкордии! Имею кое-какие права! Извольте объясниться! Как пехлеван с пехлеваном! Какой вредитель отдает подобные приказы?!

Со мной продолжал говорить автоответчик.

– Приказ исходит от господина коменданта, майора Шапура. Поскольку моя рота временно передана в его распоряжение, он имеет полное право требовать от меня беспрекословного выполнения любых своих приказов. Лейтенант Александр Пушкин, я должен сделать так, чтобы вы не увидели своих товарищей. И я вам гарантирую, что вы их никогда больше не увидите. До лагеря отсюда – двести шестьдесят километров. Преодолеть это расстояние пешком невозможно. Названое обстоятельство оставляет и мне, и вам свободу выбора. Я могу отдать приказ своим солдатам, они застрелят вас. Это будет милосердно. Я могу предоставить вам возможность умереть самостоятельно. Это будет немилосердно, зато никому из нас не придется брать на душу грех неправедного убийства.

– Но почему я, Ферван? За что?! Все дело в том, что вы показали мне молельню манихеев?! И рассказали об "улитках"?!

Мне удалось достать его. По крайней мере, он сбросил маску ледяного спокойствия.

– Нет, я здесь ни при чем! – капитан испуганно отшатнулся. – Клянусь! О содержании нашего сегодняшнего разговора майор Шапур узнать никак не мог!

"Выходит, виноват покойный Злочев? – спросил я себя. – Если прав был каперанг Гладкий и пишущими устройствами-шпионами являются попросту наши удостоверения военнопленных... Ну и что с того?! Что изменилось с той минуты, когда раненый Злочев сказал мне "исток существует"?! Эта запись была считана с моего удостоверения еще когда! Пусть Злочев открыл мне страшную тайну. Но тогда Шапур мог устранить меня десятком других способов! Простейший: вызвать на разговор в цитадель и застрелить. Мое тело – отправить с грузовиком в космопорт, а нашим объявить, что я переведен в другой лагерь! Только и всего! Почему решение убрать меня принято только сейчас? И почему исполнителем выбрали Фервана?"

– Я признаю, что, наверное, случайно узнал что-то, чего знать не должен, – смиренно сказал я. – Но объясните мне, Ферван, почему сильный майор Шапур, в клетке у которого заперт слабый лейтенант Пушкин, так боится своего пленника? Разве у меня есть хотя бы один шанс из миллиона выбраться с этой планеты в ближайшем будущем? Разве на планете высадились наши? На орбите появился наш флот?

– Гарантирую, что вашего флота на орбите нет и быть не может. Думаю, сейчас последние линкоры Объединенных Наций стянуты к Земле, в безнадежной попытке защитить ваши города от бомбардировок...

Ситуация не располагала к обсуждению военных новостей, но я не удержался:

– Ну уж! Можно подумать, Восемьсот Первый парсек вы уже взяли! Не рассказывайте сказки! Какие еще могут быть бомбардировки Земли?!

– Не хотел бы вас расстраивать Александр... Но, возможно, это поможет вам принять благоразумное решение, и вы попросите нас о милосердной пуле... Три дня назад ваша Столица была полностью уничтожена. Флот Великой Конкордии бомбардировал также Москву, Берлин, Дели. Ваша цивилизация ввергнута в хаос.

– Пропаганда, – отрезал я.

– Не верите? А я ведь регулярно смотрю новости. Правда, местная станция Х-связи не включена в нашу межпланетную визорную сеть. Но записи свежих новостей сегодня ночью были доставлены из космопорта вместе с курьерской почтой. Я видел подлинные съемки. Ваш флот обессилел настолько, что не смог защитить Столицу! У вас хроническая нехватка люксогена! Война близится к концу! Мы стоим на пороге всемирно-исторической победы Великой Конкордии!

"Неужели правда? Неужели?!.. Тогда вдвойне обидно: мало клонам, что Столицу накрыли, так им еще и лейтенанта Пушкина подавай! Нет уж, назло вам всем жить буду! Назло!"

– Послушайте, Ферван, если в ваших словах есть доля истины, тогда и подавно нет смысла меня убивать. Совсем никакого смысла. Если война закончится вашей победой, я вернусь на разгромленную и сожженную Землю, не так ли? Увиденное и услышанное мной в плену потеряет всякий смысл перед лицом нашей национальной катастрофы!

– Здесь вы правы, – согласился Ферван после секундной заминки.

– А ведь это военное преступление, – сказал я почти весело; в тот миг мне показалось, что капитан колеблется. – Ваш начальник приказал ликвидировать меня, военнопленного. Он преступник, но и вы, выполняя его приказ, становитесь соучастником... А можно ведь поступить по совести! Мы вернемся в лагерь, навестим коменданта – и во всем разберемся на месте. Если он будет упорствовать – что ж, пусть убьет меня своими собственными руками. Но вдруг произошла какая-то ужасная ошибка? Или неведомые нам обстоятельства к тому времени изменятся? В любом случае, ваша совесть будет чиста!

То ли мой душещипательный этюд был бездарен, то ли и более изощренная "психология" здесь спасовала бы перед элементарной воинской субординацией, но Ферван на середине моей речи преобразился. И снова стал похож не на рефлектирующего хлюпика, а на нормального, понимаете ли, на боевого, товарищи, командира!

Упрямого, жестокого и непреклонного.

– Александр, я дважды переспросил коменданта, правильно ли мною понят его приказ. Ответы были категоричны. Единственная его уступка моей офицерской гордости заключалась в том, что на мое усмотрение была оставлена конкретная форма выполнения приказа. Он не требует, чтобы я привез ему вашу голову или детородный орган. Ему будет достаточно того, что лейтенант Пушкин оставлен на Карнизе. Пусть даже живой и невредимый. Это лишь растянет агонию дня на три-четыре... Последний раз спрашиваю: хотите умереть быстро? Пуля в голову. Мозг рассеется розовым туманом за микросекунду. Боли не будет. Просто для вас выключится свет. И всё.

– Вы очень любезны. Но я вынужден отказаться от вашего предложения.

– Благодарю вас. Мои руки останутся чисты.

Ферван, не оглядываясь, быстро зашагал к вертолету.

Я стоял на месте, как приклеенный.

Он – резко, очень резко – остановился и обернулся ко мне.

– Последний шанс: ДОА. Если вы выразите сейчас свое согласие – я еще раз поговорю с Шапуром и, думаю, мы все уладим.

– Нет.

– Прощайте.

Запрыгнули в боковую дверь солдаты, Ферван молодцевато вскочил в кабину.

С певучим воем разогнался ротор.

Вертолет свечой пошел вверх.

Мне захотелось помахать ему рукой – по привычке. Вот была бы глупость так глупость!

 

<<< Назад  |  Дальше >>>

 

 

Александр Зорич: заберемся повыше?
X Legio. Боевая техника древности Мир Сармонтазары и Синего Алустрала Rambler's Top100

л и т 
ф о р у м

TopList


Как правильно оформить ссылку на сайт Александра Зорича


Best viewed with MSIE 4.0+, CSS enabled, JScript enabled, 800x600 HiColor and more

© 1998-2005 Александр ЗОРИЧ  | URL: http://www.zorich.ru/ | Дизайн © 2001 Shotgun Design Group